Чтение на 15 минут: «Воображаемый враг. Иноверцы в средневековой иконографии»

 14 августа 2023 года 

Как средневековые люди представляли себе Сатану и его приспешников? Публикуем отрывок из новой книги историка и автора Arzamas Михаила Майзульса, которая вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн»

Инфернальная монархия

В самом начале XVI в. Иероним Босх — видимо, по заказу жившего в Брюгге бургундского вельможи Ипполита де Бертоза — написал большой триптих с изображением Страшного суда. На правой створке посреди преисподней мы видим ее повелителя — Сатану. Насекомовидное существо с тонким змеиным хвостом внутри пусто. Из его живота, головы и глаз вырывается адское пламя, которое заполняет его изнутри. Дьявол не просто властвует над огненно-карательным царством, а сам состоит из огня, пышет адом или пожирается им изнутри 

 

. В его руках вместо скипетра — крюк с тремя зубцами, а на голову надет зеленый тюрбан, в котором тоже горит огонь. Вокруг него, подняв лапы кверху, выстроились жабы — их тела служат зубцами его короны.

Страшный суд. Фрагмент картины Иеронима Босха. Около 1500–1505 годовAkademie der bildenden Künste, Wien

Он восседает на входе в свой дворец-«бункер», а вокруг толпятся его придвор­ные и подручные — демоны самых причудливых конструкций. Справа четверо бесов, видимо, привели на его суд нагого грешника с завязанными глазами. Один из чертей («законовед»?) — в красном одеянии и в очках — читает какую-то хартию (перечень грехов преступника?) 

 . Врата, в которых воссе­дает Сатана, обрамляет вереница жаб. Они ползут вверх, а потом спускаются вниз, словно какой-то орнамент. Такая же распластанная жаба изображена на знамени, висящем слева от входа. Сверху, на красном шатре, установленном над дворцом Сатаны, устроился демон (или грешник). Он дует задом в трубу, с которой свисает рваный флажок — на нем тоже нарисована жаба. Рядом на шесте висит еще одна, только явно «живая» жаба со сверкающими глазами. В пыточно-огненном царстве, изображенном Босхом, жаба — это и альтер эго дьявола, одна из основных масок, которые примеряют демоны, и геральди­ческая фигура, зарезервированная за гербами и флагами Сатаны и его подручных  

 

«Мышеловка святого Иосифа. Как средневековый образ говорит со зрителем»

Отрывок из книги историка и автора Arzamas Михаила Майзульса

В религиозном воображаемом позднего Средневековья дьявол — это прежде всего государь бесовского царства: princeps demoniorum, rex infernus или Roy Lucifer. На множестве изображений он, водрузив на голову корону и держа в руке скипетр, восседает на престоле среди придворных и отдает распоря­жения слугам-бесам, а они отправляются во все концы света искушать и губить христианские души. Сатана обычно выше, чем простые демоны, и расположен ровно по центру сцены. Ни в раннехристианской, ни в раннесредневековой иконографии таких образов дьявола-государя мы не найдем. Стремясь уйти от опасности дуализма, богословы и проповедники на протяжении столетий говорили в первую очередь о бессилии Сатаны, его отпадении от чина ангелов и отчуждении от божественного порядка. Хотя он считался повелителем демонов, «отцом» греха и коварным губителем душ, ни богословские сочи­нения, ни тексты видений загробного мира, ни церковная иконография долго не были склонны подчеркивать его (пагубное) величие.

Как показал Жером Баше, трансформация Сатаны в монарха, со всеми атрибутами этого статуса (короной, престолом, придворными…), началась в католическом воображении в XII–XIII вв. К XV в. она завершилась — и дьявол во множестве текстов и изображений превратился в повелителя инфернально­го царства, пародию на Бога Вседержителя. У этих изменений были как фило­софские, так и политические основания: по мере укрепления и бюрократиза­ции европейских монархий в представлениях об устройстве бесовского анти­мира тоже восторжествовали принципы иерархии и строгого единоначалия. 

«Рассуждая о демонах, св. Фома [Аквинский] отверг аргумент Августина о том, что „порядок производен от идеи добра“, и предпочел модель полностью упорядоченной Вселенной. Это касалось и мира демонов: как и Небесное царство, теперь он был структурирован по схеме девяти сфер. Кроме того, Фома подчеркивал, что в бесовском мире тоже существует властная иерархия. Он отклонил аргумент, который связывал право повелевать с понятием правосудия». И утвердил мысль о том, что среди демонов тоже существуют старшие и младшие, а значит, собственный порядок. В результате «мир зла был наделен характеристиками, которые ранее были зарезервированы за добром. Так на смену оппозиции двух противоположностей (порядок против беспо­рядка) пришла оппозиция двух структурно-тождественных порядков, обладаю­щих разными знаками (благой порядок против порядка пагубного)» .

Важно, что превращение Сатаны в монарха пришлось как раз на то время, когда на Западе складывались мифы о дьявольской антицеркви колдунов и ведьм, появилось представление о шабаше как антимессе и ритуале коллективного поклонения дьяволу и начались первые ведовские процессы. Представляя Сатану как могущественного (пусть в конечном счете обреченного на пора­жение) властителя антицарства, а мир бесов — как строго упорядоченную иерархию, демонологи-теоретики и судьи, преследовавшие колдунов, стреми­лись показать, сколь могущественно зло, как опасны и вездесущи его клевреты и сколь безжалостным должно быть правосудие, когда оно противостоит князю тьмы .

Между образами земной и небесной власти с древнейших времен шла игра отражений. Представления о величии Всевышнего (небесные чертоги, высокие троны, роскошные одеяния, золотые венцы, сонмы славящих ангелов и пр.) строились по образцу земных дворцов и дворов. 

А земные правители часто претендовали на то, что их власть не просто установлена и освещена Богом, но переносит на землю ту незыблемую иерархию, которая с момента творения утверждена на небесах. Потому Господа, творца и распорядителя мироздания, в XIV–XV вв. стали часто изображать в короне императора Священной Римской империи или в трехчастной папской тиаре.

И германские императоры, и римские понтифики претендовали на то, что их власть имеет всемирный характер, что они стоят выше любых королей и что Господь вручил им судьбы всего христианского мира (и эти универсалистские проекты не могли не всту­пить в конкуренцию). Представляя Бога в облике папы, позднесредневековые мастера, конечно, возносили его тиару на небеса и прославляли римского понтифика. Однако, по гипотезе историка Франсуа Бёспфлуга, такие изобра­жения могли нести и противоположное послание — «возвращали» Господу символ высшей власти над мирозданием, который был присвоен папами. Неслучайно в начале XIV в. в ходе конфликта между французским королем Филиппом IV Красивым и папой Бонифацием VIII королевские юристы обвиняли понтифика, что он присвоил себе власть, принадлежащую только Богу.

На некоторых изображениях Бога в тиаре на нее помещали не три, а четыре, пять или больше корон — тем самым власть Господа возносилась неизмеримо выше власти его викария на земле.

Господь Творец в тройной папской тиаре повелевает низвергнуть в ад (в облике развернутой вверх звериной пасти) мятежника Люцифера и последовавших за ним ангелов. Миниатюра из манускрипта «Зерцало души». Валенсия, конец XV векаBibliothèque nationale de France

Регалии Сатаны, князя мира сего, тоже часто были похожи на регалии земных государей Однако в них обычно был какой-то изъян, а символика, которая в них использовалась, явно указывала на то, что служба такому сеньору ведет к погибели. На французской миниатюре середины XV в., открывающей «житие» мага Мерлина, трехликий (ведь он — пародия на Троицу, Триединого Бога) дьявол, восседающий на престоле среди приближенных, держит в правой руке скипетр. Его навершие напоминает геральдическую лилию с тремя лепестками, которая венчала скипетры французских монархов. Однако, если пригля­деться, можно увидеть, что это не лилия, а «портрет» самого Сатаны — звериная морда с рогами. Люцифер — властитель парадоксальный: он пове­левает бесовским царством и в то же время сам является его узником.

Миниатюра из манускрипта «История Мерлина». Пуатье, около 1450–1455 годовBibliothèque nationale de France

2 / 2

Миниатюры из «Морализованной Библии». Париж, около 1225 года

В верхнем круге «другая часть сынов Израилевых» после смерти Саула избирает царем не Давида, а Иевосфея, сына Саулова (2 Цар.  2:8–10). Комментарий гласит, что «те, кто избрали Иевосфея царем, означают иудеев, павликан и всех злодеев, которые избирают царем Антихриста, признают его власть и поклоняются ему как Богу». Потому в нижнем круге евреи в таких же высоких шапках и еретики (в полукруглых шапочках) возлагают корону на голову трехликому Антихристу. Они протягивают ему полный кошель (олицетворение алчности и ростовщичества) и черных котов (во многих проповедях против еретиков этот зверь служил одной из масок дьявола).

Österreichische Nationalbibliothek, Wien

1 / 2

Миниатюра из манускрипта «История Мерлина». Пуатье, около 1450–1455 годовBibliothèque nationale de France

Миниатюры из «Морализованной Библии». Париж, около 1225 года

В верхнем круге «другая часть сынов Израилевых» после смерти Саула избирает царем не Давида, а Иевосфея, сына Саулова (2 Цар.  2:8–10). Комментарий гласит, что «те, кто избрали Иевосфея царем, означают иудеев, павликан и всех злодеев, которые избирают царем Антихриста, признают его власть и поклоняются ему как Богу». Потому в нижнем круге евреи в таких же высоких шапках и еретики (в полукруглых шапочках) возлагают корону на голову трехликому Антихристу. Они протягивают ему полный кошель (олицетворение алчности и ростовщичества) и черных котов (во многих проповедях против еретиков этот зверь служил одной из масок дьявола).

Österreichische Nationalbibliothek, Wien

На множестве позднесредневековых изображений Сатана вместо скипетра держит в руках металлический крюк с несколькими зубцами . Похожие инструменты применялись мясниками при свежевании и разделывании туш. В иконографии такие крюки превратились в один из главных атрибутов язычников-палачей и демонов. На бессчетных изображениях римляне раздирают ими плоть раннехристианских мучеников, а бесы ловят, тащат и истязают «плоть» грешников, оказавшихся в их пыточном царстве. На «Страшном суде», написанном Босхом около 1495–1505 гг., бык, оседланный нагим рыцарем, везет на колесной платформе чан, в котором варятся монах с монахиней (его любовницей?). За ними плетется толпа нечестивцев и демонов — один из них несет белое знамя, на котором изображен двузубый крюк. 

Звероподобные бесы с двузубыми и трезубыми крюками. Миниатюра из манускрипта «Книга виноградника Господа нашего». Франция, около 1450–1470 годовBodleian Library, Oxford
Битва кошельков и сундуков. Гравюра Питера ван дер Хейдена по рисунку Питера Брейгеля Старшего. После 1570 года

Сундуки, мешки, кошели и бочки с монетами столкнулись в смертельной битве. Эта аллегория изобличает алчность как источник раздоров и войн. Над войсками реют флаги с двузубыми крюками — бесовским символом, который здесь олицетворяет стяжание.

The Metropolitan Museum of Art

2 / 3

Битва кошельков и сундуков. Гравюра Питера ван дер Хейдена по рисунку Питера Брейгеля Старшего. После 1570 года

Сундуки, мешки, кошели и бочки с монетами столкнулись в смертельной битве. Эта аллегория изобличает алчность как источник раздоров и войн. Над войсками реют флаги с двузубыми крюками — бесовским символом, который здесь олицетворяет стяжание.

The Metropolitan Museum of Art

3 / 3

Страшный суд. Фрагмент картины Иеронима Босха. Около 1495–1505 годовGroeningemuseum

1 / 3

Звероподобные бесы с двузубыми и трезубыми крюками. Миниатюра из манускрипта «Книга виноградника Господа нашего». Франция, около 1450–1470 годовBodleian Library, Oxford

2 / 3

Битва кошельков и сундуков. Гравюра Питера ван дер Хейдена по рисунку Питера Брейгеля Старшего. После 1570 года

Сундуки, мешки, кошели и бочки с монетами столкнулись в смертельной битве. Эта аллегория изобличает алчность как источник раздоров и войн. Над войсками реют флаги с двузубыми крюками — бесовским символом, который здесь олицетворяет стяжание.

The Metropolitan Museum of Art

1 / 3

Звероподобные бесы с двузубыми и трезубыми крюками. Миниатюра из манускрипта «Книга виноградника Господа нашего». Франция, около 1450–1470 годовBodleian Library, Oxford

2 / 3

Битва кошельков и сундуков. Гравюра Питера ван дер Хейдена по рисунку Питера Брейгеля Старшего. После 1570 года

Сундуки, мешки, кошели и бочки с монетами столкнулись в смертельной битве. Эта аллегория изобличает алчность как источник раздоров и войн. Над войсками реют флаги с двузубыми крюками — бесовским символом, который здесь олицетворяет стяжание.

The Metropolitan Museum of Art

Страшный суд. Фрагмент картины Иеронима Босха. Около 1495–1505 годовGroeningemuseum

Пыточный крюк на флаге, конечно, изобличал его обладателей как служителей дьявола. Потому в одной рукописей «Зерцала человеческого спасения», создан­ной в 1427 г. в швейцарском монастыре Мури, он появляется над головами воинов, которые ведут Христа на Голгофу. Над ними реют два знамени. На одном изображен юденхут, а на втором — двузубый крюк, напоминавший о мучениях, которые претерпел Христос, и, видимо, уподоблявший его истязателей и палачей демонам 

 . 

Миниатюра из манускрипта «Зерцало человеческого спасения». Мури, 1427 годBenediktinerkollegium, Sarnen
https://arzamas.academy/mag/1078-enemy