Годы 1933-1939 были периодом назревания Второй мировой
войны. «Прусский милитаризм», который считался поверженным в 1918 году, возродился
ещё более грозным, чем когда-либо; эта сцена так захватила внимание всего
человечества, что оно потеряло интерес к Палестине, с виду не имевшей никакого
отношения к событиям в Европе.
В действительности она продолжала занимать важное место в
«причинах и целях» Второй мировой войны, которые президент Вильсон считал «неясными»
в первой. После 1917 года повторять выдумки о «преследовании евреев в России»
стало невозможным, но образовавшееся пустое место было успешно заполнено «преследованием
евреев в Германии», и как раз в тот момент, когда сионизм представлялся
Вейцману «беспомощным и безнадёжным», сионисты смогли новым гвалтом запугать
евреев и начать новую осаду западных политиков.
Последствия стали ясно видны в результате новой войны, от
которой выиграли одни только революционный сионизм и революционный коммунизм.
Будучи свидетелем событий, приведших к написанию этой книги, автор переходит к
повествованию от первого лица.
В начале этого периода, в 1933 году, я смог взойти по ступеням
служебной карьеры, превратившись из простого служащего в редакции в корреспондента
«Таймса» в Берлине, что доставило мне немалое удовлетворение.
К концу периода, в 1939 г ., я был полностью в этой работе
разочарован и вынужден отказаться от заработка, подав в отставку. События
промежуточных лет покажут причины этого решения.
Начиная с 1927 года я постоянно сообщал о растущих успехах
Гитлера, а в 1933 году, по чистой случайности, я проходил мимо горевшего Рейхстага.
Это событие, использованное для создания Гестапо и концлагерей по испытанному
большевистскому образцу, необычайно упрочило власть Гитлера, но какое-то
предчувствие сказало мне в тот вечер, что пожар Рейхстага предвещает гораздо
более важные события.
Непрекращающиеся с тех пор бедствия Европы фактически
начались именно в этот день, а отнюдь не лишь с первым днём войны. В конечном
счёте он означал распространение сферы мировой революции вплоть до центральной
Европы, причём передача её в коммунистическую собственность в 1945 г . лишь подтвердила
совершившийся факт (до тех пор скрытый от мировой общественности умелой
пропагандой о мнимом антагонизме между национал-социализмом и коммунизмом).
Единственный вопрос, на который ещё должна ответить история,
заключается в том, будет ли мировая революция отброшена назад или же пойдёт ещё
дальше на Запад с той позиции, которую она заняла в тот памятный вечер 27
февраля 1933 года.
Начиная с фактического установления этим вечером
гитлеровского режима, все профессиональные наблюдатели в Берлине, как дипломаты,
так и журналисты, поняли что он означает новую войну, если только не удастся
этому помешать.
Помешать войне в то время было сравнительно легко; Уинстон
Черчилль справедливо назвал вторую мировую войну «ненужной войной». Её можно
было предупредить, оказав Гитлеру решительное сопротивление в его первых
воинственных авантюрах в Рейнской области, Австрии и Чехословакии в любое время
вплоть до 1938 года, когда (как это подтверждает и Черчилль) готовившиеся свергнуть
Гитлера немецкие генералы оказались парализованными капитуляцией Запада в
Мюнхене.
В Берлине опытные английские наблюдатели событий единодушно
считали, что если Гитлера не остановят, он начнёт войну, и сообщали об этом
своему правительству и издателям в Лондоне. Главный корреспондент Таймса в Берлине
Норман Эббатт (я был вторым корреспондентом) сообщал в начале 1933 года, что
войну следует ожидать примерно через пять лет, если не примут мер к её предупреждению,
и это его сообщение было опубликовано.
И он, и я, и многие другие журналисты с удивлением и
тревогой наблюдали в последующие годы систематическое игнорирование и искажение
наших сообщений, причём в газетах и в парламенте Гитлер изображался, как по
своей природе вполне приличный человек, который не нарушит мир, если его справедливые
претензии будут удовлетворены, — разумеется за чужой счёт.
Эти годы обычно называют периодом «политики умиротворения»,
но правильнее было бы сказать поощрения, поскольку эта политика превратила
возможную войну в неизбежную. Разочарования и напряжение этих лет фактически
сломили Эббатта, т.ч., начиная с 1935 года, я стал главным корреспондентом в
Вене, которая тогда была вторым удобным пунктом наблюдения за событиями на
германской сцене.
В конце 1937 года я сообщил из Вены в «Таймс», что по словам
Гитлера и Геринга война начнётся «к осени 1939 года»; эту информацию я получил
от австрийского канцлера. Я был в Вене и во время вторжения Гитлера в Австрию,
а затем, после кратковременного ареста штурмовиками СА при моём выезде оттуда,
был переведен в Будапешт, где в сентябре 1938 года меня застала грандиозная
капитуляция в Мюнхене.
Мне стало ясно, что добросовестный корреспондент бессилен
против «политики умиротворения», и что его задача потеряла всякий смысл; я написал
моему издателю увещевательное письмо с заявлением об отставке, на что получил
находящийся у меня по сей день уклончивый ответ с подтверждением.
14 лет спустя, в своей на редкость откровенной Официальной
Истории, изданной в 1952 году, Таймс публично признал свою ошибку в отношении
«политики умиротворения». Неохотно эта «История» пишет и обо мне: «несколько
младших сотрудников подали тогда в отставку» (в 1938 году мне было 43 года, я
был главным корреспондентом в центральной Европе и на Балканах, работал для
«Таймса» уже 17 лет и, насколько мне известно, был единственным сотрудником,
подавшим в отставку).
В том же сборнике «Таймс» опрометчиво обязался не делать
таких ошибок в дальнейшем: «не будет неосторожным заверить, что редакция на
площади Принтинг-Хауз никогда больше не будет реагировать на любую агрессию на
манер Мюнхена».
Передовые статьи и репортажи «Таймса» о позднейших событиях,
как например о разделе Европы в 1945 году, о выдаче Китая коммунистам, а
Палестины сионистам, или же о ходе Корейской войны явно показали, что никакого
изменения в политике газеты не произошло.
Моя отставка в «Таймсе» в 1938 году была, таким образом,
вызвана теми же мотивами, что и отставка полковника Репингтона (в то время я о
нем ещё ничего не знал) в 1918 году. Над Англией нависла грозная военная
опасность, но журналистам не разрешалось извещать об этом публику; вторая
мировая война была, по моему мнению, результатом именно этого.
Журналисту не следует переоценивать собственного влияния,
однако если в такое решающее время на его сообщения не обращают внимания, то
его работа становится сплошной фальшью и, ему лучше всего прекратить её, чего
бы то ни стоило.
Именно это я и сделал, а много лет спустя меня утешили
прочтённые мной впервые слова сэра Вильяма Робертсона полковнику Репингтону:
«Главное — держаться прямого курса, тогда можно быть уверенным, что, в конце
концов, из того, что сейчас кажется злом, получится добро».
При подаче в отставку в 1938 г . у меня была ещё одна
причина удивляться тому, как действует печать, и чего я ещё не знал в 1933 г . Мне поначалу казалось,
что извращение правдивой картины событий происходит в силу слепого увлечения,
простых симпатии или антипатий.
Однако, исход последовавшей войны показал, что именно за
этим искажением правды стояли гораздо более существенные мотивы. Речь идёт о
«преследовании евреев» в Германии, и на этом примере я увидел, что описание
фактов постепенно уступало место столь пристрастному их изображению, что от
правды не оставалось и следа.
Это было проведено в трёх последовательных стадиях. Вначале
сообщалось о преследовании «политических противников и евреев»; затем это незаметно
превратилось в «евреев и политических противников»; в конце же концов печать
стала писать только о «преследовании евреев».
Таким методом общественности преподносилась совершенно
ложная картина, страдания подавляющего большинства жертв режима стушёвывались
при резком освещении происходившего только с одной, ограниченной группой лиц.
Последствия ясно сказались в 1945 году, когда, с одной
стороны, преследования евреев стали единственной причиной приговоров в Нюрнбергском
процессе, в то время как народы пол-Европы были преданы, став жертвой тех же
преследований, пришедшихся на долю евреев в гораздо меньшем масштабе, в соответствии
с их незначительным меньшинством в народонаселении всех стран в мире.
Я был типичным англичанином моего поколения, и в то время не
видел различий между самим собой и евреями, считая, что и евреи не видят в себе
ничего отличного от меня. Если впоследствии эти различия стали бросаться мне а
глаза, как и то, что влиятельные группы стараются их создавать, то это
произошло в результате не политики Гитлера, а того, что я стал замечать новые
препятствия в деле правдивого освещения событий.
Когда в Германии началось общее преследование противников
режима, я писал о том, что видел. Ecли я узнавал о концентрационном
лагере с тысячью заключённых, то я так об этом и писал: если мне становилось
известно, что среди этой тысячи находились 30 или 50 евреев, я сообщал и об
этом.
Я видел первые волны террора, говорил со многими из его жертв,
осматривал их повреждения и был предупреждён, что всё это привлекло ко мне
внимание Гестапо. Подавляющее большинство жертв, наверняка гораздо более 90%
были немцы, и лишь немногие были евреями.
Это отражало их процентуальное отношение ко всему населению
в Германии, как впоследствии и в других странах, оккупированных Гитлером. Мировая
печать однако, в своих сообщениях того времени писала только о евреях, как
будто бы главной массы пострадавших не существовало вообще.
Приведу примеры из сообщений прессы и моих собственных
наблюдений. Раввин Стефен Уайз писал в 1949 году о событиях, о которых я сам сообщал
в 1933 г .,
и не может быть сомнений в том, что ту же версию событий он распространял и в
ближайшем окружении президента Рузвельта, где он в те годы был постоянным
гостем:
«Мероприятия против евреев продолжали превышать в их
систематической жестокости и планомерном уничтожении террор против других
групп. 29 января 1933 года Гитлер был назначен канцлером... и тотчас же режим
террора начался с избиений и арестов евреев... мы собирались организовать
демонстрацию протеста в Нью-Йорке 10 мая, в день, когда было проведено сожжение
еврейских книг в Германии... Главный удар приняли на себя евреи...
концентрационные лагеря были переполнены евреями».
От начала и до конца
это — сплошная ложь. Мероприятия против евреев не превышали террора против других
противников режима, евреи разделяли судьбу гораздо большего числа других пострадавших.
Режим террора начался не 29 января 1933 года, а в ночь
пожара Рейхстага, 27-го февраля. Не было никакого приказа «сжигать еврейские
книги»; я присутствовал при таком сожжении и написал о нём, а теперь ещё раз
просмотрел собственные репортажи, чтобы проверить мои воспоминания.
Сжигалась масса «марксистских» книг, в том числе труды многих
немецких, английских и других нееврейских писателей (были бы мои книги тогда
уже опубликованы, они несомненно также подверглись бы сожжению); в костёр были
брошены разумеется и некоторые еврейские книги, но «главный удар» террора вовсе
не был направлен против евреев, а концлагеря не были ими «переполнены».
Число еврейских жертв соответствовало их процентной доле в
населении.
Бесконечное повторение этого вранья несомненно довлело над
сознанием широких масс населения в странах союзников в продолжение Второй
мировой войны. В дни моей отставки, вызванной исключительно «политикой
умиротворения» и близкой неизбежностью «ненужной войны», это второе препятствие
на пути правдивого репортажа было лишь второстепенной неприятностью.
Позже я понял, что стоявшие за ним мотивы играли громадную
роль в руководстве ходом войны и её исходом. Познакомившись с эпопеей Роберта
Вильтона после первой войны, я увидел, что мы оба столкнулись с очень похожими
друг на друга явлениями.
Он пытался найти объяснение происходившему в России и
неизбежно натолкнулся на «еврейский вопрос». Двадцать лет спустя мне пришлось
убедиться, что обратить внимание публики на лживость газетного изображения
преследований в Германии было фактически невозможно, как и невозможно было
объяснить, что евреи были только малой частью в общем количестве жертв.
Эта история сама по себе не стояла ни в какой связи с моим
уходом из «Таймса», но примерно в то же время она стала становиться мне ясной,
и постепенное уяснение мной происходившего тогда отразилось в двух книгах,
написанных после того, как я перестал заниматься журнализмом.
Первая из них, «Ярмарка безумия», была целиком посвящена
угрозе войны. Я наивно полагал, что одинокий голос в состоянии её
предотвратить, и читатель может и сегодня ещё проверить наличие этого мотива.
Для оправдания моего рвения терпеливый читатель сможет
также, если он достаточно для этого стар, вспомнить ужас при одной только мысли
о второй войне среди тех, кто пережил первую. Это трудно понять более молодым,
привыкшим к целой серии войн, но в те годы это чувство довлело над всеми остальными.
Вторая книга. «Великий позор», вышла накануне войны и
продолжала предупреждения первой, но в ней я впервые уделил некоторое внимание
«еврейскому вопросу». Мой опыт расширялся, и я начал распознавать решающую
роль, которую этому вопросу суждено было сыграть в характере и исходе второй войны,
тогда уже явно стоявшей у порога.
Этот же вопрос в значительной степени занимал автора и
впоследствии, став со временем поводом для написания данной книги, и в этом
свете написаны и последующие главы о подготовке, ходе и последствиях Второй
войны.
[1] В
этой главе Дуглас Рид впадает в ошибку многих англичан, всерьёз считавших
национал-социалистов зачинщиками Второй мировой войны. Историография последних
30 лет показала, что Гитлер, как и все остальные политики послевоенной Германии,
о возможности новой мировой войны и не помышлял.
Германскому руководству чужда была даже мысль о
возможной европейской войне, что достаточно явствует из того, что при начале
военных действий против Польши Германия располагала всего лишь 62 дивизиями;
ближайшие противники в европейской войне, к тому же на двух фронтах — Польша и
Франция — располагали совместно 130 дивизиями (30 польских и 100 французских),
что заведомо исключает возможность провоцирования европейской войны с немецкой
стороны.
Однако, «мировой кагал», существование которого Дуглас
Рид считает доказанным, учёл, что Гитлер и его окружение пойдут очень далеко,
чтобы восстановить положение Германии, как великой державы, и вернуть по
крайней мере часть отторгнутых у неё территорий; при умелой закулисной
режиссуре в условиях господства над мировой печатью и прочими средствами
пропаганды создавшееся положение, корни которого скрывались в Версальском «мирном»
договоре, навязанного Европе теми же закулисными силами, нетрудно было использовать
для провоцирования мировой войны. Потеряв надежду договориться мирным путём с
поляками по вопросу о Данциге и «польском коридоре», чего безуспешно добивались
все правительства послевоенной Германии, Гитлер пошёл на вооружённый конфликт
и, по словам свидетелей, «стоял как окаменевший», когда через 3 дня после
начала военных действий послы Англии и Франции от имени своих правительств
объявили ему войну.
Все последующие события, включая вступление в войну
Соединённых Штатов, представляются, как показывает Д. Рид, логическим развитием
плана, умело задуманного мировым центром, которому ужасы войны и её разрушения,
жертвы и страдания «гоев» были глубоко безразличны (если не прямо желательны,
см. Талмуд) и который преследовал свои собственные цели:
1) создание еврейского государства,
2) окончательное уничтожение Германии (см. план
Моргентау и пр.) и
3) выдачу пол-Европы на разгром большевизму, как
продолжение плана последовательного уничтожения христианской культуры и
общественного порядка Европы, включая физическое уничтожение её ведущих классов
в невиданных до тех пор масштабах.
Другими словами, Дуглас Рид, не допуская сомнений
относительно роли «кагала» в провоцировании и ведении Второй мировой войны,
переоценивает роль Гитлера и германского руководства, ставших (не без собственной
близорукости) его орудием и жертвой.
По вопросу об истинных причинах и зачинщиках Второй
мировой войны за истекшие 30 лет после написания книги Дугласа Рида появилась
обширная литература, приведенная в значительно дополненной нами библиографии в
разделе 6) Междувоенный период. Вторая мировая война, подготовка и последствия.
Обращаем внимание русских читателей в особенности на труды следующих авторов
(приведенных в упомянутом разделе 6): Bavendamm, Dall,
Diwald, Fish, Grenfell, Hanel? Hesse, Hoggan, Irving, Kluge, de Launay, Maser,
Rassinier, J. v. Ribbentrop, A. v. Ribbentrop, Tansill? Untermayer, «Zwei
Deutsche Friedensvorschlage 1936/1939».
Комментариев нет:
Отправить комментарий