Глава седьмая. “Вожденыш”
1.
По сводчатым коридорам Академии
Художеств с кожаной подушкой-портфелем бродил тип, который даже в таком
причудливом месте вызывал недоумение. Для студента он явно был староват, для
преподавателя – запушен и разболтан. Появлялся он, когда придется – утром,
днем, на ночь глядя. От учебного расписания его посещения не зависели. Его
можно было принять за праздношатающегося любителя искусств из глухомани или за
пустившегося во все тяжкие интеллектуала без царя в голове.
Это был комсорг института имени
И.Е.Репина, знаменитый Коля Баев. Учился он на дневном отделении
искусствоведческого факультета уж бог знает который год. Казалось, что поступил
он в распоряжение академических коридоров еще в прошлом веке.
Жутко, как лесная ночная нечисть, он
хохотал в раздевалке, распугивая девиц, пришедших поправить волосы у зеркала;
подле столовой он начинал рассказывать такие старые анекдоты, что от него
шарахались даже обычно ко всему равнодушные скульпторы; реже всего он появлялся
у входа в научную библиотеку, может, раза два в год, но и так с ним происходили
разные непотребства, вроде хорового пения “Калинки” или подпирания гипсовой
копией “Дискобола” дверей женского туалета в ближайшей курилке.
Тише воды и ниже травы он был только
на кафедре марксизма-ленинизма. Она породила его, некогда выделив из сплошного
потока малопонятных абитуриентов и, вроде бы, в ближайшее время, убивать не
собиралась, напротив, холила и лелеяла, обеспечивала ему бесперебойную сдачу
любых экзаменов и связывала с ним какие-то свои отдаленные надежды.
Внешности Коля Баев был непривычной,
в обиходе не нужной. Завидев такое, внимание на него непременно обратишь, но
через мгновение и забудешь. Как брошенный, тухнущий костерок, кривая рыжая
борода окаймляла его несколько собачье лицо; волосы на голове не росли уже, но
и не вылезали дальше; глаза – словно налитые всклень рюмки, никто бы из
знакомых не сказал, какого они цвета. Одет всегда был лишь бы как, свитеришка
цвета скисшего борща, брюки – ни пришей, ни пристегни, на ногах – туфли вечного
кочевника.
Мало сказать, что Колю Баева уважали
в Академии, им откровенно гордились. Когда первокурснику показывали Колю как
нашего комсорга, первокурсник начинал нервически хихикать, думая, что его,
новичка, разыгрывают, не верил, но, убедившись наверняка – восхищался и нес
свое восхищение “в народ”, то бишь, где угодно был способен сказать:
– Да чепуху вы городите, будто все
наши идеологические начальники кастраты, как Суслов. Вот у нас в Академии
комсорг, Коля Баев, три раза был женат. Точно знаю…
Слава Коли не умещалась в Академии,
его отлично знали и в Театральном, и в “Мухе”, присматривались в Смольном,
выдали ему свой пропуск. И он полюбил ездить туда, чтобы на первом этаже в
столовой для обслуживающего персонала от пуза и за копейки наедаться салатиками
из свежих помидоров и огурцов в любое время года.
Он вообще не разделял личное и
общественное. Как-то прогулял комсомольские взносы, собранные со студентов за
полгода. В райкоме даже не пожурили. Ему все лихо и просто сходило с рук.
Масштабные квартирные скандалы с женами и любовницами, ночные попойки в
мастерских запертой Академии, милицейские протоколы и дорожные происшествия.
Однажды прекрасным майским утром гаишники подобрали его, спящего, на обочине
Приморского шоссе. Всякое приключалось, и это всякое было Коле Баеву, как с
гуся вода.
– Коля!– кричали ему в коридорах. Он
оглядывался и, не всматриваясь, делал ручкой, как Ленин.
– Коля, твою мать!– надрывались ему
от сфинксов, что супротив Академии. Только сплевывал комсорг по-блатному.
Сам ленинградец, отирался он часто и
в общежитии. В сообществе с несколькими старшекурсниками, позвякивая бутылками,
запирался он в красном уголке, и вскоре несся оттуда стройный дикий вой и
растерянные повизгивания пианино, на котором играли кулаком.
Словом, в какую бы дичь не ввязался
Коля, дальнейшие события всегда разворачивались по-домашнему, тишком да ладком,
без официальных выводов и наказания.
Со стороны казалось, что
великовозрастный бородач-недотепа, комсорг Коля Баев, самовольно взял, да и
усыновился. В Академию Художеств. На кафедру марксизма-ленинизма. В
Василеостровский райком комсомола. В Смольный – твердыню партийной власти и
идеологии.
В толк было не взять, что такое
комсорг Академии!
2.
За все время учебы в Академии (уже
будучи на дипломе) Ждан ни разу не был на комсомольском собрании. Никогда не
видел объявлений о таком собрании, никогда ни с кем о комсомоле не говорил.
Платил взносы и клеил в билет марки.
В армии, где комсорг каждую неделю
собирал ребят и вел с ними беседы на самые неожиданные темы, конечно, с
комсомольскими собраниями маленько перебарщивали. Конечно же, раздражали
еженедельные внешнеполитические обзоры, однообразный анализ происходящего,
безусловная заданность оценок, почти никто из срочников не замечал, что за
слишком общими отдаленными темами собраний стоит заботливое стремление старших
научить молодняк сообща рассматривать какую-то одну нужную и важную тему,
приохотить его общаться друг с другом умами.
Ждан это очень понимал.
Здесь, в Академии, многое ему
открылось бы о сокурсниках, соберись они купно порассуждать, положим, о
возможности существования в Галактике иных, чем земная, цивилизаций. А комсомол
ведь всегда брал куда ближе к жизни.
А не собирали, не заботились о том,
чтобы будущие искусствоведы общались друг с другом умами. Кому-то не нужно
было.
Весьма доступным зато было общение с
Колей Баевым на предмет новых анекдотов. Ждана это нисколько не интересовало.
Хватало такого добра повсюду.
Однако, рассеянный, казалось бы,
вовсе не наблюдательный, комсорг-недотепа почему-то сразу выделил Ждана изо
всей их группы и всякий раз при встрече лез с подробными разговорами ни о чем,
приседая от показушной увлеченности и хлопая себя по ляжкам: “Понимаешь, Ждан,
облом, чистый кайф, а не баба!” Как-то, положив руку на плечо и близко
заглядывая в глаза, предложил подъехать в комсомольский публичный дом:
– А что ты думал, у нас все есть,–
дышал он перегаром из нечистого нутра,– что есть у них, там, на проклятом
Западе, так сказать, то, мля, есть и у нас! Только не для всех, понял?
Ни удивления, ни жадного желания
немедленно посетить столь лакомый дом Ждан не выразил.
Как неожиданным ударом наотмашь был
поражен Коля таким его поведением:
– Ну, ты даешь! Не понимаю… Ты,
может, того,– он покрутил пальцем у виска.
Цепкая гадливость вдруг разом оплела
Ждана. Неодолимым отвращением проникся он к каждому слову Коли, к его глазам в
красных неряшливых жилках, к лежалому духу, который источала заношенная одежда
Баева. Он уже действительно готов был дать справа, чтоб лег демократичный
комсорг тут же, в Академии, на стертые каменные плиты…
Коля, тёртый калач, почувствовал это
мгновенно и упредил:
– Да пошутил я, старик… Мля, совсем
забыл, мне на кафедру к одиннадцати надо… Опаздываю…
Особенно ошеломила Ждана еще одна
встреча с Колей Баевым… Отправился Ждан к Александру Ивановичу Тверскому за
какой-то редкой книгой, кажется, “Петербург” Андрея Белого. В назначенный час
стал подниматься по лестнице, наверху бухнула дверь и кто-то, шаркая подошвами,
засеменил вниз. На площадке первого этажа студент и комсорг столкнулись. Коля,
против обыкновения, не полез с пересказом биографии. Захмыкал, закивал,
прикурил обвисший окурок и пошаркал на выход… Может, он и не у Тверского был…
Может, у него в этом доме, на этой лестнице баба живет, или друзья… Может, поди
знай, он сам здесь живет… Ждан не знал, понятно, его адреса… Все может быть, но
какая-то ниточка упала между ними после той нечаянной встречи. То есть, Ждан
вел себя по-прежнему, держал расстояние, а вот Коля Баев, комсорг Академии,
амикашонствовать прекратил. Встречаясь со Жданом, просто кивал и шел себе
дальше.
“Нет! Все другие варианты отпадают,–
решил Ждан.– Он выходил от Тверского!”
3.
Меченные пороховыми ожогами, в
кривых шрамах от сабельных ударов на теле, в ранние могилы свои они ушли, те,
кто вел за собой русскую юность в 20-е, в 30-е, в 40-е. В пятидесятые они еще
умирали. Кто легче, кто тяжелее, но одинаково тягостно все понимали, что не
оставляют они по себе наследников. На их рабочие места, так часто бывшие и
мишенью и плахой, уже сучили ножонками крепкощекие пестуны первичных
комсомольских организаций, за чьими плечами виделся не честный заводской или
крестьянский труд, а волосатые руки начальствующих отцов, которые
подготавливали своих выблядков к будущему занятию командных должностей с
методичностью поршня.
В 1955 году по страницам московских
и областных газет прошла серия фельетонов о похождениях “папенькиных” сынков.
Речь шла о половозрелых лоботрясах со знаменитыми фамилиями, одни из которых
были известны на всю страну, а другие – только узкому кругу придворных холуев:
парикмахеров, закройщиков, массажистов, куплетистов и егерей. Некоторых газеты
назвали: Дунаевский, Якир, Иоффе, Шатров, за ними стоял сонм неназванных. Они
публично безобразничали в самых дорогих кабаках Москвы, устраивали языческие
оргии на ближних подмосковных дачах, палили в гостей из именного отцовского
оружия. Им уже ничего нельзя было сделать. С его незыблемым всеобщим равенством
перед законом, кончилось в это время правовое советское государство,
построенное Иосифом Сталиным: Никита Хрущев
подписал секретный указ, освобождающий самую головку номенклатуры от
всякой уголовной ответственности. Псу под хвост пошла честная работа газетчиков,
лишь в народе осталась презрительная, как пощечина, кличка “стиляга”. И все!
Новым, ни за что не отвечающим
начальникам, было не легко бороться со сталинскими понятиями социальной
справедливости. Для руководителей всех рангов еще почитался, выше прочих,
принцип личного примера. На борьбу с ним ушло не мало лет. Менялись
руководители низшего и среднего звена, осторожненько перетряхивалось высшее.
Подрастающее поколение нужно было брать в новую узду. Главным представлялся
комсомол, с него и начали.
Выкатившийся из-под отцовского
номенклатурного брюха каким таким личным примером и что мог утвердить
новоявленный идеологический начальничек молодежи?!
Тогда и пустил кто-то точный, о
комсомольских вожаках – вожденыши! Пришлось не в бровь, а в глаз, и прижилось.
Силы, приведшие к власти Хрущева,
действовали неуклонно и не спеша. Свалить разом всю воспитательную работу среди
молодежи не удалось. Оставалось еще немало простых и честных людей на
ответственных постах. Но и они лишь замедлили планомерное разложение комсомольских
и коммунистических кадров. Боже, как откровенно жалок и обречен честный
человек, севший за одну игру с шулерами! Он всегда гибнет первым.
Коля Баев появился на комсомольской
работе, когда она уже явственно стала, превращать горение в гниение, героику
воспитания – в удобную жировую прослойку. Так в куске ветчины властную верхнюю
шкуру надежно сберегает от грубого давления простого мяса вроде бы нежная, но
вязкая и бесчувственная прорезь сала! Коля аккурат в эту прорезь и влип без
мыла, разом и плотно, и комфортно. Секрет здесь был прост, Баев был педераст.
Пришло время, когда коммунистическому союзу молодежи понадобились и они.
О них до сих пор известно больше
лжи, чем правды.
Жизнь, во всех своих проявлениях,
честна. Она имеет все основания какой-то части своих созданий отказать в
производстве потомства, она сознательно делает их ничтожествами, дабы
остальные, здоровые, яснее видели, кем нельзя быть, как жить невозможно.
Это воплощенное ничтожество в
человечестве и есть педерасты.
Сами себя они называют – гэями,
интеллигенты из сочувствующих величают их – педерастами, народ, который ко
всякому злу относится с ужасом и презрением – пидарасами. И то сказать, нет
нужды щеголять научным произношением, определяя заведомое говно, качества говна
от этого не меняются.
Как и положено говну, пидарасы
всегда на плаву, на виду. Одержимые только собой, они обыкновенно полагают, что
их ничтожество способно вместить в себя весь мир, и с дьявольским упорством
доказывают это. Они демонстрируют миру новые моды на одежду, в которой
невозможно стоять и сидеть; на театре ставят пьесы, где Шекспир подменяется
телефонной книгой; в кино – фильмы, где главную мысль выражает цвет гниющих
водорослей; бесполыми голосами они поют с эстрады; пудами пишут стихи о,
конечно, неразделенной любви и бесконечную прозу, в которой разделено все:
женщины не понимают мужчин, мужчины – женщин, и все вместе – любого ближнего.
Маркиз де Сад еще не худший среди них писатель, а Марсель Пруст – не лучший.
Ждите, насандалят романов и похлеще!
Их много, они властолюбивы и
способны бросаться на добычу сообща! Их могущество в любой общественной сфере
куда больше, чем это может показаться. Собственно, из-за этого Коля Баев и
пристал к ним. Чувственность его слабо разбиралась во вторичных или первичных признаках
пола. Неотвязная, она попросту волокла его к скорейшему изо всех возможных
соитию. “У хозяина” в лагере или в балете Коля весь срок проходил бы в
“опущенных”, на женской ткацкой фабрике стал бы заметным
“ходоком-производителем”. Не суть важно. Если в педермоты Баев попал, можно
сказать, случайно, в комсорги да еще Академии художеств он вышел вполне
осознанно. Главное – добиться своего, а каким способом – уже неинтересно. И
подбористые хлыщи из обкома комсомола, и жеманно липучие пидарасы со “штриха” (у
Екатерининского сквера, место встреч
пидаров), все они одинаково терялись перед бытовой нахрапистостью
рубахи-парня Коли Баева, шустро норовили пойти ему “в масть”, по быстрому
провернуть любую его просьбу.
– Я гляжу, я среди них, как дерьмо
среди говна,– горделиво, хотя и не без критического яду, говорил в таких
случаях Коля.
Он же был, пожалуй, одним из первых,
кто корыстно заметил, что немалое и властное скопище пидарасов находится как бы
в вольготной стороне от всякого налогового обложения в пользу всего общества.
Заметил, смекнул себе все выгоды открывшегося и стал пользоваться. По малому и
по большому.
– На безрыбицу и жопа – рубль!–
надо, не надо, было его любимой присказкой. Лишь очень немногие из его близких
знакомых знали истинную цену этой пословице.
4
У Александра Ивановича Тверского
свои братья-масоны были и среди крупной комсомольской номенклатуры. Долголетняя
жизнь человека, чье пребывание в этом мире документально не подтверждается,
научила его, что практичнее всего, то есть быстрее и дешевле покупать больших
начальников, а не мелких. Мелкий может подвернуться еще и непьющий. А какой же,
скажите на милость, большой начальник не пьет?! Да еще из обкома комсомола!
Кто-кто, а уж Александр Иванович доподлинно знал, какие после смерти Сталина
начали образовываться у комсомольской верхушки прелюбопытные картинки. Но это
покамест лишь четверть дела – заменить новыми старых чиновников. Старые все
думали, идиоты, одинаково – о коммунизме и всеобщем благе трудящихся. Значит,
разномыслия не должно быть и у новых, иначе их поодиночке передавят, как котят,
или, того хуже, всю их “хевру” (братья-могильщики,
еврейская кладбищенская мафия) перекрестят в свою веру. Конечно,
фундаментального мировоззрения никто новичкам давать не собирался. Не до жиру,
быть бы живу! Но и “святой простотой” масоны кичиться не думали. Вытащили на
этот случай, что понадежнее, уже сильно бывшее в употреблении, но подзабытое.
То, за что Сталин космополитов гонял. Отслоили от пласта проблем на сегодня
важнейшую – Преклонение Перед Западом! Это, наверняка, уже приобрело
известность, пусть и подспудную. Опять
же, в глазах народа Преклонение Перед Западом – пострадало. И кой-кого
прихватило за душеньку. Вон сколько барахла понавезли после войны фронтовики в
Россию. Портсигары, зажигалки, часы, бритвенные приборы, портативные патефоны,
радиоприемники, аккордеоны, бинокли, всего не счесть, и все это на барахолках
ценилось дороже отечественного. У мальчишек глаза разгорались от одного
упоминания карманного электрофонарика “Даймон”. Вот и пришла пора этих
мальчишек стать комсомольскими секретарями. С малого начиная, далеко уйти
можно… Потом, очень в комсомоле хорош возрастной ценз. Как 28 лет стукнуло – на
другую работу. А на освободившееся место – своего, или еще более своего, чем
был прежде. Естественная, открытая ротация кадров, потихоньку можно всех
заменить!
За ними, комсоргами больших городов,
следили. Перво-наперво, свои комсомольские глаза, затем – партийные, напоследок
бесстрастный взгляд всесильного комитета государственной безопасности.
Следившие за комсоргами братья-масоны могли принадлежать к трем перечисленным
службам, а могли и не принадлежать…
Весть о том, что в Академии
художеств самосильно, без помощи извне, стал комсоргом педермот, пришлась
Александру Ивановичу Тверскому, как вовремя услышанная любимая песня.
Удовольствие было тем острее, что, несмотря на многосторонние грехи молодости,
сам Александр Иванович Тверской пидарасов совершенно не переносил и
безоговорочно считал, что более законченных мерзавцев нет на земле. Но как же
сладко было понимать, что наконец-то в безупречную машину советского
государства подброшен настоящий алмаз, который ее шатунам и шестеренкам не
раздробить. “Точнее, дерьмо, слежавшееся до прочности алмаза,– ликовал в своих
мыслях Александр Иванович.– Здесь для них самое страшное, что когда надо этот,
с позволения сказать, алмаз и по стенкам размажется!”
Александр Иванович съездил в Москву,
там перед масонским советом сам настоял, чтобы новоявленного уникума первичной
комсомольской работы закрепили за ним.
(Коля Баев еще только приглядывался
учуять что-то, а слежка за ним уже работала вовсю!)
Александр Иванович стал встречаться
с Колей Баевым. Не часто. Несколько раз в год.
5.
О своей взаимной неприязни оба они
отлично знали.
Коля, взойдя, не поздоровался, а
девочку – Ханночку!– последнюю, выходит, приемную дочь и утеху старого учителя
жизни похабно, со смаком, огладил по той части тела, что спиной никогда не
называется, особенно у женского пола.
Александр Иванович, на этот раз
подстриженный и причесанный, одетый не как всегда, а к лицу и по фигуре,
принялся тыкать в него сомкнутой совком ладошкой:
– Ну, здравствуйте, мой молодой
друг… здравствуйте же… здравствуйте…– как заведенный.
– Привет,– объявил Коля Баев, бухая
об пол пудовым портфелем и без приглашения рассаживаясь за столом:– жрать я
хочу, Александр Иванович, а потом – кофе. Только не жмитесь вы, как старая
баба. Покажите, на что способен человек ваших возможностей! Ну!
Ханночке, храни ее бог, возникла
естественная причина быстро удалиться, а Александр Иванович все супил брови и
поджимал губы. Черт его знает, с его жизненным опытом, нерядовым достатком, что
так безрассудно крохоборствовало в нем? Бывало, сама прямая выгода диктует:
накорми гостя! Так нет, спитой чай, завалявшиеся сушки, скисшее варенье,
переданное ему из провинции как поклон,– еще мог выкатить простой советский
масон на стол и выдать, шуткуя, за угощение. Но то, что ел сам: свежую ветчину,
крупные греческие оливки, икру, красную рыбу и осетрину – ни в жизнь! Хоть
убей! Ханночке жалел. Доедала за “приемным отцом” малолетка то, что полежало
уже да заветрилось…
… Уставился, однако, стол тарелками,
чашками и блюдечками, задымился в центре серебряный кофейник, зачавкал Коля
Баев. Он брал ломти хлеба поменьше, клал сверху ломоть ветчины побольше, как
зеленью, украшал бутерброд кружками сервелата и захлебывал все это прекрасным,
по-турецки заваренным кофе. Кофе пидар пил, как обыкновенную воду из-под крана.
Александр Иванович расклеил
брезгливые губы:
– Мне вот что, Николай, нужно чтобы вы
сделали…
– Угу!– пищевод у Коли Баева,
видимо, снабжен был какими-то звуковыми усилителями. Пища проваливалась туда
громогласно, победно.
Александр Иванович отворотился.
Заговорил в дымящуюся зимним солнцем штору:
– Есть в Академии у вас блаженная
такая девочка – Варвара Гримм. Что-то у нее не в порядке здесь, с мозгами.
Кричит на каждом углу о засилии евреев в русской культуре, темы для своих
студенческих работ выбирает с душком. Примитивный шовинизм, пещерный
антисемитизм, махровый сталинизм – вот что составляет ее философию. Бред,
конечно. Но она и производит впечатление душевнобольной.
– Не… не видал…– не прожевав толком,
медленно и гундосо сказал Баев и налил себе еще кофе. Третью чашку!
– Производит впечатление
душевнобольной,– жестче, чем нужно бы, повторил Александр Иванович.– Следует
поступить о ней соответственно – определить туда, где психически ненормальные
люди и должны находиться. У нас имеются достаточно веские причины для этого.
– У кого это, у нас?– Спросил Коля
Баев, катая в губах обмусоленную спичку. Он не был столь уж хамоват, как
казался. Он только был глубоко убежден, что все пожилые начальники, желающие
иметь с ним дело, одного ноля ягоды – пидарасы. Подтверждений своей теории он
имел достаточно. Еще он хорошо знал, что им он нужнее, чем они ему. Говорил то,
что думал потому, что думал совершенно так же, как и те, кто его наставлял и
спрашивал. Да ничего поперечного ему бы и в ум не взошло! Сказанное же Колей
само по себе делалось откровенно наглым. Тут уж божий дар, ничего не попишешь!
Простой советский масон плюнул на вощеный паркет.
– Мудак – хуже выкреста!– совсем
по-гойски сорвался он, но выкатившиеся от злости глаза его вдруг разом
обозрели, что такое спросил Коля!– У нас?– повторил он, и вынужден был
переждать, когда отпустит заколодивший подбородок:– У нас – это значит везде!
Там, где ты себе и представить не можешь! Куда таких как ты,– большой палец его правой руки в потолок,
остальные – поджаты,– на пушечный выстрел не подпускают! И там, куда ты, милый,
сам не пойдешь, в своих проблеванных шмутках, побрезгуешь!– Все пальцы сомкнуты
и поджаты, мизинец – в пол. Жесты чисто механические, многолетняя масонская
привычка.– Где могут убить или сделать богатым, как Ротшильд, а может,
несчастней последнего бомжа на Московском вокзале.– Ты,– Александр Иванович
забыл, что положил себе говорить с Колей Баевым только отворотясь к окну, и
взглянул ему прямо в слезливые с похмелья глаза,– ты еще и на одну ступеньку не
поднялся, чтобы спрашивать… спрашивать такое! Вслух! Ладно. Запомни, что я сказал,
у нас не повторяют! От тебя, комсорг, от твоей организации требуется, чтобы вы,
когда эту Гримм отправят в дурдом, коллективно поддержали, сыграли общественный
резонанс, резолюцию там, протокол, все, что полагается. Но, заруби на носу,
только в том случае, если по Академии пойдет шум. Если обойдется шито-крыто –
молчите и вы. Ты, частным образом, можешь, конечно, пошутить. Что-нибудь в
твоем стиле. У тебя, чтобы ты ни оказал, похабщина получается. За то и держим…
Поднялся из-за стола, подошел к
окну, глядя на Баева искоса, приказал:
– Все. Кончай ночевать! У меня дела.
Вывалившись от Александра Ивановича,
Коля тут же на улице пересчитал полученные от него авансом деньги. Ровно сто
рублей замусоленными, рваными десятками. Тьфу! И деньги небольшие!
– Нет, чистый жид этот парень!
Сам еврей по матери, Коля Баев,
кстати, знал о масонах побольше, чем это представлялось Тверскому. Он был
любознателен, комсорг-недотепа, пидарас-любитель. И сейчас ему наверняка
показалось, что одну нехилую, путевую мыслишку его котелок сварил. Почитывая в
обширной академической библиотеке старинные труды по масонству, он уже обратил
внимание на то, что их авторы, как правило, сами масоны, говоря о постоянных
контактах еврейства с тайными ложами “вольных каменщиков”, всегда такие умные и
хитрые, впадают в очевидную чепуху, начинают толочь воду в ступе, лапшу вешают
на уши. Одним словом, где кончаются масоны и начинаются евреи, хоть тресни, не
поймешь.
– Так это просто одно и то же,–
расхохотался посреди тротуара Коля.– Как я раньше не понимал?
Искрился в морозном воздухе легкий
снежок. Несколько прохожих подозрительно на него оглянулось.
Комментариев нет:
Отправить комментарий