Глава десятая. Сошествие
1.
Свою курсовую о политике партии в
художественной критике конца сороковых начала пятидесятых годов Варенька
отнесла на кафедру марксизма-ленинизма на второй день по приезду. Запомнилось:
лаборантка, принимая, перелистала ее, тридцать страниц на машинке для
студентки-заочницы не шутка, и сказала: в следующую пятницу. Ей можно было
верить. Ученая дама эта была внушительна с виду и покладиста нравом, уже начинала
“толкать” науку, вела у заочников семинары по марксистко-ленинской этике.
Студенты ласково звали ее “этитутка”. Оно и понятно, от природы щедрая плоть
наставницы наглядно слабо увязывалась с какими-либо ограничениями и правилами,
вот студенческий народ и внес свою поправку.
“Этитутка” тоже не обошла Вареньку
нещадным женским взглядом, и она тотчас же привяла. “И эта наверняка решит, что
я – беременна”,– тошнотно помнилось ей. Но ученая дама быстро отвернулась.
“Слава богу!”
Назначенная пятница пришлась словно
на совсем иное неотвратимо-нежданное время. После гнусненького диспута у
Нурдулды о любви к евреям, после разговора-непонимания со Жданом о том же в
гостинице… Пришла, и на ручных с календарем часиках оказалась тринадцатым марта…
“Этитутка” сказала, помнится, к
одиннадцати…
2.
… Государство, кто бы его не строил,
в конкретных своих проявлениях прежде всего – автомат. Опустил условленный
жетон и получай премию или выполняй соответствующее задание.
Автомат-то автомат, но особо
бесчеловечной кажется его работа, когда в административное окошечко опускают
фальшивый жетон!
Ночь на тринадцатое марта комсорг
Академии художеств Коля Баев провел у “приятеля”, у которого была своя
комнатенка в большой коммуналке. Для соседей, как бы выпили. А и действительно,
нажрались до поросячьего визга. Чем свет, глаз еще не продрали – три коротких
звонка и один совсем бесконечный! “Приятель” надолго пропал и вернулся не один,
смущенный, но веселый:
– К тебе, Николай!
Ранний гость был, что нынче
редкость, в шляпе, на плечах – импортное пальто-реглан, под кашне – узел
фирменного галстука. Если бы человек умел сходу, в любой обстановке узнавать
своего двойника, Коля Баев обомлел бы на засаленном диване увидев своего
“приятеля”. Гость был вылитой, его, Коли Баева, копией. С поправкой,
разумеется, на ухоженность и элегантность. С похмелья, ни свет, ни заря, Коле,
однако, было не до определения собственных двойников. Он хмуро и хрипло
буркнул:
– В чем дело?
Гость большим и указательным пальцем
правой руки показал ему кольцо, для непосвященных – буква “О” в азбуке
глухонемых.
Коля послушно сел.
– Поставь-ка там на кухне что-нибудь
горячее,– оказал он “приятелю”,– и вообще…
– Что у нас с тобой может быть
общего?– спросил один Коля в трусах у другого профранченного и в шляпе, когда они
остались одни,
– То, что не нужно знать,–
отмахнулся тот.– Выслушай, выполни и забудь! Сегодня, без пятнадцати
одиннадцать будь в Академии у кафедры марксизма-ленинизма. Наши люди там будут
ждать Варвару Гримм. Тебе их знать не нужно. Нужно им ее показать. Сам-то
помнишь?
– Белокурая, в чем-то со складочками
и глазки – луп-луп.
– Вот-вот. Сделаешь там какой-нибудь
свой финт. Чтобы открыть ее. Хорошо бы, она бросилась на тебя или хотя бы
прикоснулась. Короче, думай! Ты же наглый! Сам все знаешь. Сделаешь и – ходу!
Коля робко потрогал затылок и
поморщился:
– Все?
– Да. Вот наличняк. Провожать меня
не надо.
Комсорг Академии едва успел
припрятать полученные деньги, как с закопченным чайником пришлепал “приятель”.
– Слушай, это что еще за чувырло
возникло? Я ему открыл, а он меня щупать! Из наших, что ли?
– Из наших. Из Обкома комсомола,– не
соврал Коля Баев.
3.
Тринадцатого утром Варенька в
Академию собралась с запасом времени. Мало ли! Город незнакомый, транспорт
невесть как ходит… У порога проверила еще раз: документы, бумаги? На месте. С
непонятной тоской осмотрела номер. Да нет, грустить здесь не о чем. “Вернусь со
Жданом, вдвоем и порадуемся! Сдала дежурной ключ. Пошла по лестнице. Лестница в
новом здании гостиницы была почему-то неосвещена. Приходилось спускаться на
ощупь, еле-еле, как старушке… Как бабушке? Выбралась, слава богу, на улицу и
ослепла! Солнце сияло как никогда. От недавнего снега не осталось и следа.
Воздух был холоден и туг, как натянутое полотно. Бесстыдно оголенные тротуары
курились пылью, в которую солнце и ветер превратили вчерашнюю грязь. Ленинград,
казалось, даже слегка покачивало от бешеных ударов балтийского ветра. Черные
провальные тени отбрасывали ослепительно пожелтевшие дома, и в тени, как ни
странно, было теплее. Вареньку просвистало насквозь, пока она дожидалась своего
автобуса. Тело сделалось непривычно чужим, быстрым и легким. Оно само летело
вперед. И когда она сидела в автобусе – тоже скользило. По-над асфальтом,
по-над мостами, по-над людьми. В полете ее сильно знобило: пронзительно холоден
был весь залитый солнечным светом мир. “Тут не в шубейке нужно ходить, тут в
самый раз тулуп, который бабушка набросила на плечи Осипа Виссарионыча”,–
невольно постукивая зубами, вспомнила она и остро пожалела бабушку. Почему?
Непонятно.
В Академии пыли было еще больше,
приходилось жмуриться. Однако запомнилось: квадратный, тяжкий автофургон,
неимоверно грязный, с красными крестами на облупленных боках. “Потому что –
медицина, потому что – папа!”.
Ей хотелось медленно, благоговейно
пройти знаменитый, круглый вестибюль. Но внесенная яростным порывом обжигающего
ветра, минула его Варенька одним духом. С разгона свернула направо и
прислонилась к стене отдышаться и отогреться. Чувствуя, что огнем горит
обожженное солнцем и обветренное лицо, спрятала его в ладони, пропустила вперед
толкучую стайку “сехэшатиков” (ученики художественной школы при Академии),
от души позавидовала им… Полутемный, гулкий коридор выводил ее к нормальному
дневному свету. Направо – двери кафедры марксизма-ленинизма, бывшая квартира
блистательного художника Карла Брюллова. Напротив, у подоконника, курит кучка
каких-то, скорее всего скульпторов, потому что – в халатах. Среди них,
смотри-ка, размахивает руками комсорг Академии – Коля Баев. Весь мерзкий. Весь
Вареньке противный: от тлевшей вокруг похабных губ бороденки до стоптанных
вонючих копыт…
4.
Еще один фальшивый жетон в автомат
государственных отправлений опустил в это время отец Маи Шуп, влиятельнейший
психиатр Ленинграда. По характеру это был счастливейший человек: всю свою жизнь
он безошибочно знал, кого нужно слушаться, он никогда не сомневался в
полученных указаниях. Исполнял и точка. Сейчас ему однозначно и прямо объявили!
“Жизнь и психическое здоровье Варвары Бернгардовны Гримм в ваших руках.
Случайности должны быть исключены. Совершенный акт будет иметь большое
международное значение. В известных кругах нас должны бояться”.
Влиятельнейший психиатр тотчас же
позвонил одному любопытнейшему человечку, своему давнему пациенту, который,
хоть и был малость не в себе, хоть и подлечивался регулярно, но, худо-бедно, а
уже много лет успешно заправлял диспансеризацией психиатрических больных в
целом городском районе. Ему-то он и очертил, не вдаваясь в сугубые подробности,
свой план спасения небезызвестной Варвары Гримм… да, Бернгардовны…
студентка-заочница института имени Репина, видите ли, представляет очевидную
опасность для общества, спорадический буйный бред с явной реформаторской
окраской… да, необходимые меры защиты, подъехать с санитарами… Продиктовал и
время, пожелал успехов.
Потом влиятельнейший психиатр
Ленинграда принял неторопливую ванну и заварил кофе. Вдыхая неповторимый
аромат, улыбался. Тепло вспоминал симптомы нарушений речевого центра в говоре
того, с кем намедни наставительно побеседовал о спасении одной студентки-заочницы.
Забавный гой! До настоящего времени считает себя вечным данником
влиятельнейшего психиатра, который свершил над ним однажды чудо исцеления. А
дело так выеденного яйца не стоило! Сразу после войны пришел на службу в
горздрав молодой способный гой по фамилии – Узбек, а вот по национальности –
грек! Впрочем, ха-ха, может, и наоборот. Тут весь цимес, что национальность и
фамилия рифмовались, создавая дополнительную путаницу. Поработал-поработал этот
грек-узбек и на зыбкой почве постоянного и болезненного противоречия своей
фамилии своей же национальности застрадал легоньким раздвоением личности. Всё!
Скандал на всю Европу! Профнепригодность! Влиятельнейший психиатр Ленинграда
тогда таковым не был, но помог несчастному без дураков. Спас карьеру, спас и
самую жизнь. Прописал снадобье, которое сам изготовлял и давал. И – как рукой
сняло! Откуда этому греку-узбеку было знать, что волшебное лекарство, скромный
кристаллический порошок – обыкновенный наркотик в гомеопатической дозировке.
Ежедневное употребление приятно поднимало общий тонус организма, отвлекало его
и таким способом лечило любую болезнь. Правда, улучшение наступало лишь в
прирученном воображении самого больного. Но кого это интересовало? Человек есть
только то, что он сам о себе думает. Грек-узбек искренне полагал будущего отца
Маи своим избавителем. И – прекрасно! Тем более, что влиятельнейший психиатр
вовсе не сам придумал столь упоительную панацею. Ветхозаветными патриархами ее
секрет был выкраден еще у халдейских магов в седой древности. И послужил затем
краеугольным камнем легенды о всемогуществе еврейских лекарей. Они ж впрямь во
всем мире легко, дорого, приятно и быстро залечили таким образом немало
императоров, королей и царей, не говоря уж о простых смертных… В Маином роду
эта мина передавалась мужчинам с незапамятных времен…
Неспешно и досуже улыбался у себя на
кухне влиятельнейший психиатр Ленинграда, пия кофе, поглаживая колено, уже,
собственно, осуществив психическую казнь безвестной девчушки из глубинки.
Вареньки Гримм.
5.
… Поравнялась Варенька с толкучкой,
перед которой, руки во все стороны, “выступал” комсорг. Надо бы скорее мимо,
вот она, дверь кафедры. Но туго и резко повернулось в животе то, будущее, и
каблучок ее острый оскользнулся по камню. Ёе с вытянутой вперед левой ногой,
отпавшую на правую, вынесло цепляющимися руками прямо на понурую спину Коли
Баева в замасленном крупной вязки свитере. С неожиданной готовностью он
перехватил ее за талию, и, удержав на ногах, бросился в сторону, хрипло брызнув
изо рта:
– Помогите! Это – она! Она!
Тотчас Вареньку плотно обступили те,
в халатах, которых издали приняла она за вышедших покурить скульпторов. Под
бесформенными, цвета грязи, явно казенными балахонами оказались у них почему-то
медицинские, спереди глухие, белые халаты, раньше ею незамеченные. Из них
выделился один, в обычном пальто и шапке пирожком, с интеллигентной бородкой.
Очень участливо он тронул Вареньку за плечо:
– Вам, милая моя, надо
у-успокоиться.
– Зачем?– ничего не понимала
Варенька.
– Вы ведь занимаетесь серьезной
научной работой, не так ли?– проникновенно продолжал интеллигент с бородкой.– И
сами должны понимать необходимость разного рода уточнений. Сейчас вам надо
поехать с нами, чтобы утвердить некоторые положения,– как бы подчеркнул он.
– Я за тем и пришла на кафедру,–
потерянно пролепетала Варенька. Тишком сбивало ее послушаться это
многозначительное сочетание – “утвердить некоторые положения”. Убедительным
казалось, что ли?
– Кафедра, да, разумеется, потом,–
ненавязчиво придавал смысл своей бессмыслице интеллигентный человек. Вареньке
захотелось как-то свободнее стать перед ним, да некуда оказалось отступить! Те,
в казенных балахонах из грязи, пахнущие нежилым, торчали плотно, тыном.
“Скульпторы?” – в последний раз так подумала Варенька и краем глаза равнодушно
поймала радостный, прямо-таки праздничный оскал Коли Баева, уже где-то впритык
к углу. Ничего она не понимала.
– Кто вы?– только и спросила.
– Научные сотрудники,– живо ответили
ей в несколько голосов, и как-то так получилось, что все они, и Варенька тоже,
дружным строем пошли к выходу.
Как подхватил ее ветер, когда вышли
они на улицу! Свеж, силен и открыт был его порыв. Даже какой-то отдаленный жар
чудился в широком дыхании!
– Сюда!
Перед ней распахнулась дверца того
самого облупленного автофургона, что уже успел запомниться: медицина, папа.
– Разве?
– Ну разумеется! Со всеми
удобствами. Туда и обратно!
Из нутра кузова, пахнувшего
заброшенным подвалом, ей подали услужливую руку, с земли – помогли утвердиться
на высокой ступеньке. Она явно, физически поднималась вверх, а все тело,
ребенок, которому еще только родиться, кричали: это – вниз! это – вниз!
Чвякнула за ней дверца, расселись,
скрипя рессорами, сопровождающие, с ней на одно сидение уместился тот
интеллигентный, с бородкой. Машина резко взяла к мосту лейтенанта Шмидта.
Жестко било и подбрасывало на каждом
ухабе.
– Нам совсем рядом,– доверительно
успокоил ее бородатый, по-видимому, бывший за главного. Остальные молча
пялились в пол.
“Так нас ведь двое!– Вдруг
обрадовалась Варенька.– Значит, ничего страшного быть не может! “Утвердим
некоторые положения” и – все!”
После нескольких бросающих о
бортовое железо поворотов машина, сбросив скорость, пошла медленно юлить
туда-сюда, пару раз сдавала назад и, наконец, тяжко стала.
Долго ничего не происходило. Лишь
доносились снаружи раздраженные голоса. Дверца неслышно распахнулась, но свет
солнечный не ударил, как ждала Варенька, по глазам: выходить ей предстояло во
вход, прямо на лестницу. Люди, стоявшие по бокам, все были в белых под горло
тугих халатах с тесемочками на спине.
Спрыгнули на ступени. Поднялись.
Пошли коридорами. На дверях по обе стороны – таблички, под ногами, как дома не
бывает, кафельная плитка. Высокая, тяжкая дверь. Вошли. “Зачем больница? Может,
что-нибудь с папой?!”. Комната велика, безлична, стерильна. Стулья. Смотровые
кушетки. Несколько человек в белом. Ее подвели к женщине за руководящим столом.
Между прочими еще встречаются люди,
один внешний облик которых способен внушить окружающим устойчивое благодушие и
покой. Только поворачивая голову, перекладывая что-либо у себя на столе, просто
присутствуя, не говоря ни слова, они как бы говорят: “Все прекрасно, человек!
Смотри сюда!”
Такой именно привиделась Вареньке
дама мелкого начальнического сорта, к которой ее подвели. Она подняла лицо от
бумаг – тут тебе и подарок, раскрыла рот – ты весь внимание, хотя произносила
одно служебное, натверженное:
– Садитесь. Слушаю вас.
Спокойствие, полнейшее расположение
исходили от нее так же ощутимо, как запах косметики, но все же позвольте!
– Это я вас слушаю!– ничего не
позабыла в своем недоумении Варенька.– Где я? Что вам от меня нужно? Если
что-то случилось с папой, так скажите!
Начальственная дама или не умела,
или не желала что-либо скрывать на своем лице, откровенно улыбнулась и с
удовольствием ухватилась!
– Так и отец ваш не в порядке?!
Отлично! Наследственность всегда играла для нас особую роль. Но вы не
волнуйтесь, мы разберемся… Варвара Бернгардовна,– она ловко подсмотрела в
бумажку.– Вы, как видно, удивлены нашей встречей? Уверяю вас, здесь нет ничего
особенного. Сейчас в нашем городе проводится месячник психологического
анкетирования. Определяем уровень приспособляемости иногородних к ритму, так
сказать, большого города. Обычная ежедневная рутина. Текучка. Измерим давление,
проверим некоторые реакции, заполните анкету. Закатайте, пожалуйста, рукав на
правой руке.
Уж что-что, а доверие ко всем
медикам на свете привил дочери Бернгард Антонович, всей жизнью своей, каждым
поступком. Варенька сделала, как велели, протянула руку через стол. Другая женщина,
обезличенная белой униформой исполнительница, привычно перехватила ее резиновым
жгутом повыше локтя и, когда жила на сгибе сустава налилась голубым, быстро
воткнула в нее шприц с бесцветной жидкостью.
– Ой! Зачем? Что это?
– Ничего. Сезонная вакцинация.
Сейчас у нас в городе эпидемия гриппа. Та-ак… А давление у вас что-то
подгуляло… Волнуетесь?
Возникшая из ничего, неожиданная,
напела вдруг на Вареньку словоохотливость. На каждый вопрос ей хотелось
ответить как можно умнее и подробнее. Начинала она обстоятельно, обдуманно, но
после двух-трех связных слов все остальные горохом скатывались у нее с языка.
Негодуя на себя, она приметила, что всегда оказывается между двух вопросов.
Того, на который отвечает и другого, который неумолимо надвигается, покуда с
невосполнимыми потерями выпутывается Варенька из ответа на первый. И на самых
трудных экзаменах в Академии не бывало с ней такого. Надо немедленно что-то
сделать!
– Вы убеждены, что не ошиблись в
выборе своей будущей профессии?– с удивительным тактом и пониманием спрашивает
ее начальственная дама.
“Ой, разумеется, не ошиблась!”
Дальше Варенька хочет сказать, что человек не может ошибиться, выбирая себе
занятие на той земле, где он родился и вырос. На Родине! Нужно только любое
дело делать по правде. Это очень важный вопрос, Сложный, неоднозначный! О
котором многие нынче позабыли! А в ответ у нее получается обрывок, она говорит:
– Родина – это правда!
А с противоположного края стола на
нее уже накатывают следующее:
– Существующий общественный порядок
нуждается в переменах?
“О, как глубоко и вовремя! Но
перемены – не самоцель! Чтобы идти, нужна дорога. Эта дорога и есть – правда! И
еще – честность. Перед собой, своим делом, всем миром! Чтобы нынешние вожди не
прятались от народа за заборами номенклатурных привилегий и будками охраны.
Общее спасение в единстве власти и народа. А его нет!” – так думалось. Вслух же
получилось рваными кусками:
– Прежде всего – правда… Народ сам
должен ее найти…
– Зафиксируйте,– куда-то в сторону
обращается после этого начальственная дама.– Наличие кверулянтных тенденций (психиатрический термин – “борьба за правду”)
ясно прослеживается даже в ходе самой поверхностной беседы, что не может не
указывать на общую картину психического состояния личности, деформированной
вследствие вялотекущей шизофрении.
“Нет! Нет! Нет!– хочет остановить
ее, такую доброжелательную и в этой ошибке, Варенька. Но с ужасом обнаруживает,
что говорить могут помешать собственные губы, ложащиеся, как бревна, поперек
рта. Пряча лицо, она глухо мычит, и тут блестящая маскарадная марля разом
застилает ей очи, и она начинает видеть не приветливую начальственную
собеседницу напротив, не комнату вокруг, а самое себя! Как за руки поднимают
двое, ведут за ширму, и она, сознавая, что они – мужчины, послушно
переодевается в поданное ей платье. Очень хорошо… Очень спокойно. Она… или,
может, не она? идет за этими двумя. Идут долго, надежно, только мало воздуху в
этих стенах! Сколько дверей мелькает по сторонам! Они? Или какие-то другие?
Заходят в комнату, где стоит несколько уютно застеленных коек. Угловая койка,
словно в детском стишке, сама подходит к Вареньке. Какая она добрая и теплая!
Как красиво застлана! Одеяло прекрасного серого цвета! Все тело Вареньки
обмякает… Совсем нет сил… Такой долгий ветреный день… Как она устала! Слава
богу, можно лечь! Хорошо… хорошо… Можно не укрываться…
Ее заботливо прикрыли до подбородка,
и сразу же все исчезло. Теплый, волнующийся мрак принял на свои волны Вареньку.
6.
Должно быть, укладываясь спать, она
позабыла выключить радио, и оно, подгадав самую глубокую минуту сна, как
двуручной длинной пилой, врезалось в сознание:
– Я сказала, похороны состоятся
сегодня! Вы собираетесь умирать? Я вас спрашиваю?!
Не надо… не надо… Чепуху говорят,
будто туманы возможны лишь в огромных, расположенных у реки городах. Степной и
сухой Шадринск после особенно снежной зимы иногда на день-два уходил в толщу
тумана, точно под воду. Снег разом и повсюду начинал таять прямо на глазах.
Слепли фонари даже у вокзала, а окраины так и вовсе пропадали из виду. Помнится,
в такую пору люди боялись выходить из дому, чтобы не заблудиться. Тогда на
улице – криком кричи, никто тебя не найдет! Но сейчас она, Варвара Гримм, не
может больше спать! Надо вставать! Надо идти! Кому-то нужна помощь…
– Все! Больше откладывать нельзя! Похороны.
Всеобщие похороны!– из неведомой глубины, металлический и медленный, продолжал
длиться над Варенькиной головой тот же голос.
– Где я?
– На всеобщих похоронах в лучшей
психбольнице города Ленинграда!
И сейчас же она вспомнила… Щемящий
уход из гостиницы, праздничный оскал Коли Баева, “скульпторы” в халатах из
грязи, подпрыгивающая езда в ледяной машине… Анкета, которую нужно заполнить.
Да, в той комнате ведь были решетки на окнах! Ей сделали укол от гриппа… Она
переоделась и… и потому что вдруг стало плохо – прилегла. А как же он?
Вытянувшись в струну, она
прислушалась. Нет, там, под сердцем, где он уже жил и откуда подавал о себе
знать, было тихо, было безответно.
– В психбольнице? Я?!– будто у самой
себя спросила Варенька.
– Здесь говорят – в лучшей!
“Решетки на окнах!”
Медленное лицо всплыло над ее
изголовьем.
Всем непослушным телом Варенька
попыталась сесть и вместе с матрасом сползла на пол. Комната – да нет уж,
палата, поправила она себя – была трепетно освещена закрашенной лампочкой над
дверью. Свет терялся во мраке, тонул и тьма сама светила его разбавленным
отражением. Будто где-то была еще одна такая же, но куда хуже, куда страшнее,
отражением выглядела и высокая женщина, во весь рост вставшая над Варенькой.
Грузная, она была величава, как памятник, полы куцего халатика выбивались из-за
спины, словно крылья, неживым, костяным блеском светились на ее пальцах
тронутые лаком ногти.
– Ты – первая!– не спросила,
приказала она.– Теперь нужна лопата и поскорее, а то сейчас придут санитары с
утренней проверкой!
“Сумасшедший,– однажды говорил
Вареньке отец,– отличается от нормального человека всего одним пунктиком.
Только он всегда от него и пляшет, не умеет, не хочет прятать! Принимай его
пунктик за должное, и будешь с любим психопатом на равных”.
– А ты хорошо поискала?– простенько
спросила Варенька. В один миг ей все стало ясно: она, беременная, каким-то
неведомым образом попала в сумасшедший дом, сейчас сидит вместе с умалишенными!
Пусть будет, что будет, но того в ней, того, которому родиться, должно спасти!
Точка! Внутри у нее все поджалось, взялось словно морозом, стало стынущим и
острым, точно края проруби. Она едва сдерживалась, чтобы не застучать зубами.
Женщина-памятник некоторое время
глядела на нее не моргая, потом глаза ее, поймав какой-то случайный отсвет,
длинно блеснули.
– Хм, а подожди-ка,– в размышлении
по-свойски попросила она.– Я – сейчас, я – быстро. – Она тяжеловесно и бесшумно отступила в
сторону и тогда Варенька различила в неверном их освещении вторую койку и
странные, будто вросшие в пол стулья. Надо всем главенствовало высокое, узкое
окно. Варенька не сразу поняла, что оно забрано в решетку. Ее словно ударило
внезапным светом. Ужаснее безумной соседки, с которой она была один-на-один,
поразили ее обыкновенные квадраты из толстого железного прута. Они были более,
чем нормальны, они были безысходны по-настоящему, по-будничному, их никогда не
убрать с глаз, не согнуть, не сломать! Боженька!
Она машинально начала подниматься на
ноги. Вдруг от низа живота как бы вверх что-то гулко ударило ее в поясницу, и
от боли, сразу охватившей все тело раскаленным обручем, она упала навзничь.
Спина тотчас же поплыла по липкому жару. А боль росла, подрагивала и
переливалась, как перехваченная пополам небывалая капля… Боль была верной и
преданной, она ушла только тогда, когда Варенька потеряла сознание.
7.
Варенька пришла в себя оттого, что
более ничего на этом свете не было нужным. Даже и само это совершенно для нее
новое ощущение она не придумала, оно вернулось к ней вместе с сознанием, и она
равнодушно согласилась: пусть так.
Она лежала на спине и знала, что под
ней – больничная койка, но в конечном счете это тоже было чепухой, лежать можно
и на земле. Ей не было нужным знать, где она находится. Зачем? Она стала
пустая, как если бы из несозревшего яблока, еще белесыми и податливыми,
кто-нибудь взял бы да и выдавил семечки. Зачем такому яблоку, превращенному в
сплошную плоть, знать, на каком дереве оно растет, к какому сорту относится!
Теперь это – одно любопытство ради любопытства. Игра! Вроде современных
стишков.
У изголовья ее на тумбочке стояла
тарелка с кашей и компот. Она видела их краем глаза и никак не отделяла от стен
и потолка, пола и своей койки. Может, кто-то и ест сейчас с аппетитом и
жадностью – ей-то зачем?
Из своего положения, менять которое
не было нужды, она видела немного и этого вполне хватало. Пожилая нянечка
привлекла ее внимание только своими мелкими безостановочными движениями.
Варенька задержала на ней взгляд и вспомнила, что людей с таким выражением лица
называют недовольными. Неожиданно она, продолжая руками что-то делать,
наклонилась к самому ее изголовью:
– Так и будешь лежать, изверг рода
человеческого? Какие ведь уже сутки пошли! Ты хоть помнишь, что с тобой делали?
“Нет. Не нужно. Не помню”.
Нянечка все равно подробно рассказала,
как бегали вокруг обеспамятевшей Вареньки врачи, когда случился у нее ночью
самопроизвольный выкидыш.
– В “Снегиревку” на Лермонтовский
возили. Чистили тебя два раза,– показала нянечка на пальцах.– Все это… остатков
плодного яйца было много. Ой господи, не приведи и помилуй!
Медленно и последовательно Варенька
понимала, что нянечка, пожилая, вечно усталая, живет, конечно же, не ради
зарплаты, а ради таких, как она, которые беспомощны и безучастны, за которыми
надо ходить, как за малыми детьми. Но у нее, у Вареньки, детей уже не будет! О
себе самой, как о посторонней, слушала она. Зачем теперь ей эти тяжелые,
кровавые знания? Она ведь – ничто! Не нужно.
Она лежала и смотрела в никуда, в
большое окно, схваченное поверх рамы решеткой. За окном, рыхлый и крупный,
падал снег, точно кто-то рвал в клочья небо над головой.
Комментариев нет:
Отправить комментарий