Глава шестая. Крещение
1.
– Итак, Николай… Николай?..
– Владимирович с утра.
– Владимирович – хорошо… Что вы
думаете о боге?
От неожиданности мля, Коля Баев,
бывший комсорг Академии художеств, вверх зыркнул. А бога там и быть не могло.
За городом они сидели, на дачной крытой веранде под Зеленогорском. Заканчивался
август, поредела и пожелтела неяркая зелень округи. Выдержанный в хвое,
настоянный на солнце воздух обволакивал гортань, медленно и густо проникал в
прокуренные легкие. Пчелы, а может, кто их знает, осы усердно вжикали по
сторонам… Коля Баев приехал сюда вчера, поздно ночью. Не один. С хорошим
человеком, которого ему всучила судьба у знакомой бабенки на дне рождения. Само
собой, пили, плясали, закусывали. Пригласил с собой на дачу. И с Лиговского
проспекта с гиканьем и песнями понеслись из ночного города в Зеленогорск.
Приехав, выпили еще… Кайф… И вдруг, мля, как с ветру: что это вы думаете о
боге? Ну и ну!
– Это пусть бог обо мне думает,–
лениво ответил Коля.– Как-никак, он – вседержитель, а не я!
– Так, положительное безразличие.
Это сейчас не редкость.– Собеседник Баева, кажется, представлялся вчера Борисом
Ефимовичем, был из тех, кого в толпе не пропустишь. Длинный, тонкий,
узкоплечий, весь из прямых линий, в броском светлом костюме, он напоминал
гибкую школьную линейку. Вытянутое, безволосое лицо было неестественно чистым,
словно напудренным.– Но вы, Николай Владимирович, не скрою, мне понравились.
Коля, поднабравший в последние годы
округлой корпулентности, довольно, хихикнул. Вышло это у него очень по-собачьи.
Как будто облизнулся во весь язык проснувшийся пудель.
Лицо у Бориса Ефимовича было как из
натянутой на болванку лайки, поэтому брезгливость он изобразил не морщинками у
губ, а тем, что распялил сами губы, обнажив ровные желтые клыки:
– Не лезьте на комплимент, дорогой!
Беседа о боге еще не повод для выражения низменных чувств. Я подробно знаю, как
вы живете! Со свиньей не сравню – бесстыдны, как бездомный пес. С большим
грехом пополам закончили Академию. Путем возобновления старых, скажем
культурно, гомосексуальных связей пристроились почасовиком в институт театра,
музыки и кинематографии. Вели там факультатив по истории костюма. Как, никак по
профессии вы – искусствовед. Но профессионализмом не злоупотребляли – при
помощи вырванного из тетрадки листка бумаги показывали молодым оболтусам, чем
туника отличается от тоги или хитона. И теперь, используя уже нормальные
человекообразные половые отношения, сошлись с любовницей проректора по
хозчасти. Благодаря чему были зачислены в штат… “Преподдавателем”, как острят
на кафедрах в сходных ситуациях. Еще не все. Одновременно вы гнусно совращаете,
а совращать их все равно, что рыбу учить плавать, Мишу Фельдмана с факультета
режиссуры и Анечку Карасик, второй курс, актриса. Я что-нибудь пропустил,
позабыл? Ну! Только не соврите по обыкновению…
– Точно, как в аптеке,– безразлично
буркнул Коля Баев и налил себе белого вина. “Пропустил? Конечно, пропустил! К
счастью, довольно много… Но и рассказано тоже немало!– Вино он пил не торопясь,
смакуя, оно было доброго, богатого вкуса, чувствовалась даже виноградная
косточка.– Да ну его к черту! Что значит, не мало? Куда этот Борис Ефимович
попрется со своими открытиями? Смех на палочке! Кто захочет поверить, что весь
театральный мир Ленинграда нашпигован пидарасами всех мастей, как колбаса
салом? Ерунда все это! Попробуй, сунься! Сам не рад будешь! Могут и в психушку
отправить такого правдолюбца…”
Безулыбчиво, но вполне по-доброму
проследил Борис Ефимович последний глоток вина и подался через стол к своему
гостю, почти вплотную к его бороде пронзительного чадящего цвета:
– Ну и как? Существуя в таком
“прекрасном и яростном мире”, вы по-прежнему отказываетесь говорить о боге?
– Ни хрена подобного,– закусил
яблочком Коля,– хоть сто порций!
Борис Ефимович понимающе
ухмыльнулся:
– У вас, я вижу, чрезвычайно
здоровое, насквозь религиозное восприятие собственной жизни и всего окружающего
мира. Вы все воспринимаете, как данное кем-то свыше на определенный срок.
Отсюда до истинной веры расстояние короче Гулькина носа. К богу, я чувствую, вы
будете относиться так же, как к моему вину и фруктам – с прилежанием. Что еще
нужно от современного клирика? Обратите внимание с латыни слово “религио”
переводится всего-навсего, как добросовестность. Конечно, есть отсталые
славянофилы, которые кричат, что такое понятие и передает высшую качественную
оценку совести – она якобы должна быть доброй! Наивно и даже не смешно. Бросьте
ваших умствований, товарищи! Добросовестность у современного делового человека
уже давно означает одно голое прилежание. Именно так, поймите меня правильно, и
надо служить богу профессионально! Все, что мы видим вокруг – служба. Тот
служит – добру, этот – злу, третий – людям. Служить людям – дело нехитрое,
любое вероисповедание способно на это. Я понимаю, вам с вашей всеядностью
невозможно служить каким-нибудь отвлеченным абстракциям типа добра и зла. Они
не сумеют должным образом оценить и оплатить ваш, хм, нелегкий труд. Добро и
зло, как известно, расплачиваются не валютой, а философскими категориями.
Прекрасно! Я предлагаю вам, Николай Владимирович Баев, служить людям, говоря
конкретно, нам! И будете получать, человеческую зарплату. Повыше той, что
получаете у себя на кафедре. Только служить нам будете через бога, точнее через
религию…
– Подождите, я чего-то не врублюсь,–
раскрыл рот Коля.– Говорите по-человечески… Что, за фигли-мигли в самом деде?
– Я предлагаю вам служение господу
нашему Иисусу Христу в лоне матери нашей Православной церкви!
– Вашей матери?– Ошалел Коля.–
Православной церкви? Господу нашему… Может,
Борис Ефимович у вас того,– он выразительно покрутил пальцем у виска,–
глюки пошли? Я уже полгода как в партию вступил!
– Как вступили, так и выступите!–
Оберегая от морщин лицо, Борис Ефимович даже не поморщился.– Именно такие, как
вы, нам и нужны!
– Да кому вам, в конце концов? Что
за детские страшилки?
– Вы Александра Ивановича Тверского
еще не забыли?
Вспомнил Коля. Все вспомнил.
Прижимистого, вечно несвежего старика. Их неожиданный базар по поводу какой-то
там Варвары Гримм. Задание старика ему, Коле Баеву. Увидел, как собственными
руками подтолкнул эту Варвару Гримм санитарам из психушки. Пришли на ум деньги,
полученные за это. И совсем нехорошо, как тошноту, вспомнил, что на такой же
его вопрос, как сейчас, мол, кому это вам, весьма исчерпывающе ответил ему
тогда старик Тверской. Лучше б уж молчал…
Борис Ефимович спокойно ждал, и Коля
спросил пустяково:
– Разве жив еще старый?
– Господь с вами, Николай
Владимирович! Жив, жив, разумеется. Уединился, понимаете. Устранился в
последнее время от мира. Душа в его возрасте особой заботы начинает требовать,
одиночества, покоя и размышления. Он с нами, он среди нас, вместе, как бы
совсем в ином пределе.
– Представляю.
– Много хорошего говорил он мне о
вас, просил не оставлять вниманием… Кстати, помните вы как-то у него спросили
то, что и у меня сейчас, почти теми же словами: дескать, кому это вам? Что
ответил вам Александр Иванович?
– А? Ну я точно не могу сказать… Он
вообще пошутить любил, старый…
– Я не стар и шутить не буду!
С минуту они смотрели в глаза друг
другу, Коля первым отвел взгляд.
– Ладно, так что мне делать?–
Выдавил он из себя.
– Не скрою, Николай Владимирович,
много, много придется делать. Образ жизни переменить круто, попоститься, а
потом, мотивируя это внезапным религиозным озарением, открыто выйти из партии,
причем строжайше соблюдая все их формальные условия, которых наберется
прилично. На это у вас уйдет месяца три… Потом много поработать придется нам.
Учитывая ваш возраст, мы устроим вам подобие экстерната, начнем с монастыря,
потом поедете в Лавру, а уж окончательно разбираться с вами мы будем дома, в
ленинградской духовной Академии… на Обводном канале, знаете? Примете сан,
получите приход, будете исполнять требы, согласно нашим указаниям…
– Я ведь пью запоями,– пощипав
бороденку, нашелся Коля и стыдливо потупился.
– Перестанете,– просто объяснил
Борис Ефимович, и Коля понял, что, да, перестанет.
Борис Ефимович, в который раз смерил
своим отвлеченным взглядом всю его поникшую фигуру и продолжил:
– Не имея в виду разных пошлостей, я
откровенно повторю, что вы мне понравились, и что я в этом не ошибся. Видите
ли, в чем дело. Уже больше сорока лет эта страна живет без войн и человеческий
брак, который производит невольно любой народ, размножаясь, не уничтожается
естественным образом, а лежит себе, как в банке и дает хороший процент. Можно
посчитать сколько его набралось за сорок лет. Грубо говоря, два поколения. Было
бы преступлением, если бы мы, первые социологи и психологи мира, не обратили на
это должного внимания и не воспользовались дарованным явлением в полной мере!
Нельзя ловить мух, когда вокруг полным-полно публики с психическими
отклонениями на любой вкус. Сотворенные самой природой, бесценные в своей
естественности педерасты; свеженькие лесбиянки прямо от “хозяина” или из
психушки; рисующие параноики; сочиняющие стишки шизофреники. Оставлять такую
ниву неиспользованной – грех перед прогрессом! Эти люди и сами не знают на что
способны! Если в нужное время поставить их в нужное место и создать вокруг
нужную ауру – они же станут арбитрами вкуса, как классик Петроний. Никто и не
заметит, как просто произойдет смена всех идеалов. Мечты миллионов нормальных
людей, наработанные веками в один миг будут вытеснены идеалом идиота! А?
Каково? Соображаешь ли, русскому народу необходимы твои идеалы, Коля Баев, ибо
с прежними, верными, он весь мир покорить способен, а это, ой, какое разорение!
У нас желания без затей. Всего лишь на русскую поэзию натянуть лошадиную морду
Пастернака, прикрыть русскую живопись раввинской ухмылкой Левитана, вот хотим
мы,– раскокетничался вдруг Борис Ефимович,– чтобы у русской православной церкви
была твоя проблеванная бороденка, Коля Баев, твои глаза бесстыжего пса! Ну,
напрягись, представь себе: ты – в рясе, с осьмиконечным крестом на брюхе за
четвертной любое таинство вытворяешь! Ну! Ну? Благодаря советской власти, народ
позабыл уже похмельных, безместных попов прошлого, способных на любую грязь.
Пришла пора напомнить! И Николай Владимирович Баев, коммунист, педераст и
полужидок, способен сделать это лучше прочих! Вперед, комсорг!
2.
Тут нужен знак, какого покамест нет
в русском языке. Посильнее восклицания или вопроса. Нечто вроде безмерно
раззявленного рта.
Коля Баев и Бог! Бывший комсорг и
добротолюбие! Стяжание духа святаго и педерастия! При чем не надо,
заблуждаться, полагая, будто Создатель равно любит все свои создания. В гудящее
пламя превратил он два цветущих города, пораженных извращением.
Что знал и как думал о Боге Коля
Баев?
Да ничего! Да никак!
Он вырос в государстве, которое
несколько десятков лет Верой не торговало, не делало из Веры предмета
обыденного обихода, не превращало Веру в скучную необходимость. Советская Русь
признавала только Веру высокого знака, ту, что превышает цену человеческой
жизни и которой наплевать на обрядность. Так верившие не пытались пролезть
потихоньку в духовную семинарию, а шли, коль выпадала доля и в лагерь. И вслед
им не надо закатывать глазенки, стеная о притеснениях верующих на территории
Советского Союза. Истинная Вера сродни огню. Должно выжечь все лишнее, чтобы не
текли жир и слюни из-под ряс. В епархиях не бывает подвижников. Одна простая
земля рождает их по заповедным своим укрывам. Реже и дороже золотых жил их местоположение.
Тронутые огнем, неприметны они среди людей. Кто знает, когда услышат они зов,
когда в подлинном своем виде придут в города и веси, когда начнут суд над
падшими в грязь, над творящими мерзость людскую, над всем тем имя кому – ложь!
Бесконечно далек от всего того был
Коля Баев. Православие его сводилось к двум-трем пословицам, сезонному аппетиту
на пасхальные куличи и умению процитировать к месту из Евангелия.
Правда, интеллигентская живость ума
подзуживала иногда бывалого комсорга к неожиданным заявлениям. Как-то спьяну,
встречая на кафедре Новый год, он так, без обиняков, и бухнул: я, мол,
анонимный христианин! Защебетали разом ученые дамы: ах, как интересно, ах, как
расскажите! Коля бы и рад потрепаться, но сам толком не знал, что за штука
такая – анонимный христианин. Слышал однажды в пивбаре с соседнего столика, а
спросить подробнее и в голову не пришло.
Еще вспомнил он, в лучшем мужском
туалете для педерастов, что по Садовой линии Гостиного двора, разговорился
было, с долгогривым мудачком, который в числе прочего соблазнял его и тем, что
послушничает при каком-то храме в Александро-Невской Лавре. Но не пришелся он
по нраву Коле. Коле тогда выпить хотелось, деньжонки были нужны… Нет. Не
состоялось в тот дождливый вечер приобщение к вере…
“Так ведь был,– незатейливо осенило
тут Колю Баева посреди его натужных размышлений.– Был у меня, мля, этот
религиозный опыт! Что вы все опупели, что ли?!”
Это, признаться, хоть и не сильно,
но способствовало. Чему, не знал и сам Коля. Он понимал одно. После разговора с
Борисом Ефимовичем ему остается только подчиняться. А уютное местечко на
кафедре театрального института? А отбитая у старой жидовки-матери комната в
коммуналке, куда он водил всякого в любое время? Быт? Быт-то налаживался! И
здесь, к собственному великому изумленно, совсем недавнее поперечное чувство
переменилось в нем вдруг на противоположное. Его страстно стала манить
нежданная, неведомая, ни одной черточкой не ясная, будущая стезя. “А что? Все –
путем,– разворачивалась в нем завидущая фантазия.– Золоченые облачения, запах
ладана, откуда-то сверху – пение, он будет стоять, а вокруг на коленях –
молиться, у каждого попа – машина, это обязательно, и деньги всегда живые под
рукой, окрестил младенца – получи… Эх! И хочется, и колется, и маменька не велит!”
Колебался Коля Баев ровно столько,
сколько позволил ему Борис Ефимович. Через неделю после загородной беседы он
уже ходил по коридорам родного института отрешенный, как привидение, ни с кем
не здороваясь, и нагло натыкаясь на всякого, кто не успел посторониться.
Оформление официального перехода в стан слуг Христовых было не легким, но не
таким уж и тяжелым. Коля Баев управился даже малость пораньше намеченного
Борисом Ефимовичем срока.
3
В Псково– Печерском, Успенском
мужском монастыре – элитарнее не придумаешь!– прожил Коля Баев полгода,– не
понравилось!
Добравшись, на перекладных из
Пскова, в полдень он проехал Печоры и вышел, где подсказали. Свеженьким осенним
днем встретило его место нового поприща. Всюду по дороге было черно и голо, а
здесь выпал тот снежок октябрьский, которому имени на земле нет и места нет,
который, разогнавшись лепит свои холмы, с утра через полчаса тает, оставляя по
себе лишь острый запах печали. Коля подивился на природу и огляделся. Уж на что
был он профессионально туп ко всем красотам архитектуры, но когда открылись ему
вдруг растущие, словно из-под земли золотые купола в синих звездах, раскашлялся
от умиления. В сильнейшем восторге долго плевал на обочину, наконец, утер
накатившую слезу и, помахивая раздутым в подушку портфелем, тронулся вниз к
воротам монастыря. При воротах, как и положено, сидел в будочке вахтер –
ядреная, довольная баба.
– Вам к отцу-келарю надо,– ласково
сказала она.
К келарю так к келарю, Коля еще
очень слабо разбирался во всей этой церковной иерархии. Тем более что все шло
самым привычным образом: там подожди, здесь подожди. Тощий, медлительный келарь
просмотрел поданные бумаги и определил Колю послушником. Дальше заскрипел
обыденный механизм. Хоть и выдался постный день, накормили Баева, как давненько
он не едал: густейшие, пахучие щи, какая-то неведомая рыба, кисель, истинное
чудо, из живой, кажется, только вот с куста садовой ягоды. Спать его поместили
в гулкое, громадное помещение со сводчатыми потолками, шут его знает, сколько
могло быть здесь народу, наверняка не меньше, чем в казарме. Воздух в спальне
пронизывал до костей сыростью, белье на узеньких железных койках было ледяным.
А дрых Коля на славу! Явственный покой и умиротворенность источала обитель и
толстенными стенами своими, и низенькими дверями, и частым переплетом окон.
Помещение, куда его определили жить, как разобрался Коля, было чем-то вроде
монастырской гостиницы третьего разряда. Люди здесь часто менялись, были почти
не знакомы друг с другом и заметно меньше суетились и склочничали, чем там, на
воле. “В такой холодрыге, мля, не поскандалишь,– объяснил себе это Коля после
неудачной попытка выпросить второе одеяло. И крепко спал себе дальше.
Обязанностей у него было немного.
Группками по двое, по трое они убирали двор. От чего угодно. От снега, так от
снега, от грязи так от грязи. Если было сухо и морозно, просто мели, шаркали по
булыжнику здоровенными метлами. Рук было не поднять, разламывало спину. А еще,
ни-ни, пропустить службу! А еще учил Коля самоуком церковнославянский. А
вечером нет, чтобы сразу в койку, а надо пошептать, помолиться.… Мля! Уставал
Коля под божьей крышей адски! На пилку дров особо был он слаб, ну никак не мог
втянуться! Пот лил градом. Однажды, едва отдышавшись, разболтался он с
очередным напарником.
– Лепота,– завел Коля разговор.–
Гляди, красота какая вокруг! Душа прямо заходится!
Напарник, мужик уже в летах с
крупным желтым лбом, отвел со щеки редкие, светлые волосы, глаза метались по
лицу двумя язычками пламени, спросил окая:
– Сами-то откуда будете?
– Питерский я,– скоморошничал Коля.–
Значит, остался сиротинушкой и к обители вот…
– Красота-лепота говорите?– Тихо
повторил лобастый и пламя в его глазах на мгновение подозрительно застыло.– Оно
так, конечно, только ворог наш уже здесь, пришел и сети раскинул, ждет.
Рядом в колоду были воткнуты два
топора – колун и тесовый. Коля зябко посторонился.
– Ворог говорите. Какой это ворог,
значит?
– Наш!– Заторопился лобастый.– Ворог
обители этой, и земли, где стоим, и небушка, что течет в головах! У всякой
снежинки есть и у листика малого!– Как и Коля, лобастый, видимо, долго,
принужденно молчал. Сейчас из него хлынуло тихо, но напористо. “Инквизиция
знаете что есть? Розыск!”– спросил, ответил и зажурчал далее. С его слов
выходило, что католики, папёжники, хоть и еретики суть, но сильны были тем, что
распознали вовремя ворога. Наладили сыск, то бишь инквизицию. Спасены были тем
многие души. После, прилежанием многих сил инквизиция была уничтожена. И
кончилась церковь папёжная, католическая. Ничего у нее кроме грехов великих и папы
римского не осталось. Лобастый многое знал и говорил не с кондачка, обдуманно.
Предсказывал, что то же произойдет и с нашей православной церковью, ежели не
построит она себе защиту, особый сыск, который следил бы за ересью, как добрый
садовник за сорняком, подрубая его в робком, нежном возрасте, когда не способен
он еще на большое зло, когда слаб. “Ныне выкрест табуном скотским в святую нашу
церковь пошел,– пожаловался, наконец, лобастый.– Полужидок, а то и прямой жид.
Я это давно чую!”
Колю как перцем посыпало. После
обеда заявился он к отцу-келарю. Несколько путаясь в непривычных словах,
поведал, что подвергся искушению от неизвестного послушника, пытался тот
склонить его в латинскую веру, слава господу выдержал. Отец-келарь выслушал его
невнимательно и молча, но через два дня переведен был Баев из общей спальни в
сухую, просторную келью на троих насельников.
Элегантнейший, в легонькой дубленке
и пыжиковой шапке, мохнатым кубом сидевшей на голове, мелькнул как-то в
грустноватой Колиной жизни Борис Ефимович. Явился ранним, погожим утром, едва
не наступив на усердную метлу нового послушника. Руки, благодетель, не подал,
сунул в карман телогрейки “стольник”, сказал, что путь духовного обновления
начат успешно, теперь важно с него не оступиться. Деревянным голосом крякнул и
заскользил к хоромам настоятеля. Э-эх!
Послушничество в Псково– Печерском,
Успенском монастыре было для Колиного духовного обновления лишь первой, самой
стертой ступенью. Далее его духовный рост стал куститься. За несколько лет
исколесил он страну с Юга на Север, с Запада на Восток. На собственных боках
познал церковную географию. Поболтался при семинарии в Загорске под Москвой,
оттуда запустили его в Киев, опять, мля, пещеры, тошнотворные и душные, кельи
расположены так, что уйдя, невозможно найти обратной дороги. У Коли Баева
образовался сильнейший симптом странничества: на новых местах ничего, кроме
быта удобного или, напротив, кусачего, как нередкие для церковного жилья блохи,
не замечал он. Все святыни были ему до лампочки, если скудно кормили и
укладывали спать в дворовый сарай. Место стерлось из памяти, то ли Одесса, то
ли Кишинев, но высокий, белый хлеб, который подавали там от пуза, продолжал
сниться.
Между делом, однако, поднатаскался
Коля в богослужении. Прежде слушал, бывало, как магнитофонные, невнятные записи
заморских поп-звезд,– осенило однажды, все слова стал понимать, оценил чисто
звуковую красоту, побранить мог и похвалить.
Благодаря духовному обновлению
определился Коля Баев и с собственной национальной мешаниной. Рожденный матерью-еврейкой
от случайного какого-то баловства, ранее иудейство свое ощущал он слабо,
жиденько. Ну, полужидок и полужидок. Прожив же изрядный кусок времени по
правилам ранее не ведомым, по канонам православной веры, он решительно понял,
что чужие они для него, враждебные, губительные. Откуда-то изнутри поперло у
него такое ощущение, сильно полезло и самостоятельно. Плен египетский и
вавилонский осознал Коля и устрашился. Во время службы сделалось ему
необходимым отыскать среди паствы семитские лица и всем существом своим
прикипеть в их сторону. Все связанное с еврейством занимало его постоянно. Сами
по себе накрепко откладывались в память исторические факты, языки, которые
перебрало еврейство за века рассеяния, культуры и обычаи. Совершенно пленила
его идея сионизма, казавшаяся могучей и красивой, необходимой, как вода в
пустыне.
Уже ощущал себя Коля Баев тайным
соглядатаем, искусным шпионом, умелым диверсантом. Сердце православной веры,
рядом с которым он наладился весьма недурственно жить, было огромно,
несоизмеримо с Колей Баевым. Остановить его он, разумеется, не мог. Мог
подложить в известное место песчинку, чтоб при каждом вздохе колола она
изнурительной мелкой болью. Мог. Еще и как!
Словом, он необратимо поумнел, да и
вообще переменился. Внешне мягок стал, аки воск, что плотью, что движением.
Запущенную бороденку свою превратил в шелковистое чудо ухоженности, курить
бросил напрочь. Пил от случая к случаю, помятуя издревле сказанное: “ея же и
монаси приемлют”, безобразий пьяных не допускал. Почти на нет сошли и его
педерастические склонности, хотя, мотаясь по монастырям, распустить он их мог
пышнейшим цветом. Теперь после принятия сана мечтал он о тихой, незаметной
женитьбе, о детях и прочих семейных радостях. Кругом прав выходил Борис
Ефимович, легко сказанувший как-то о духовном обновлении. Таки свершилось.
Этого обновления, по правде говоря, нисколько не жаждало православие – смешно;
отбояривался от него изо всех сил сам Коля, а судьба все равно бросила карты
по-своему. Пусть и на волос, но гаже стала древняя христианская вера, а из
нахального педераста и полужидка Коли Баева вылупился на все готовый служитель
религиозного культа, ловкий ханжа и законченный сионист.
Неисповедимы пути твои, Господи!
4.
Николай Владимирович Баев, после
рукоположения – отец Николай, приходик получил не ахти, и Борис Ефимович не
помог. Почти на границе с Эстонией. Деревенька в семидесяти километрах от
железной дороги, погода по преимуществу пасмурная, есть сельсовет, магазин,
клуб, церковушка, построенная после войны и уже смотрящаяся, как тысячелетний
памятник. Тихо, малолюдно. Паства, в основном принявшие православие эстонские
мужики, молчаливые, все на одно лицо. За ведением службы следили они истово, не
дай бог сделать что-то не так или пропустить, тотчас же прется староста и, пяля
рыбьи глаза, начинает подробно уличать. Вера нужна была им не как стержень всей
жизни, а как возможность нетрудного самоутверждения в легких, птичьих правах.
Страдал от их комариной внимательности весь крохотный причт колиной церковушки.
Тоска и безысходность.
Более полугода исполнительно и тупо
прослужил здесь отец Николай, прежде чем изыскал способ резко выделится, и
привлечь к себе внимание высокого ленинградского клира.
А дело сводилось к сугубо
церковному, внутреннему вопросу. Правящий по его приходу архиерей благословил
певчих петь псалом “На реках вавилонских” без заключительного 9-го стиха:
“Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!”. Указал, что видит в
словах сих неприемлемое для церкви проявление еврейского расизма.
Ах, Коля Баев, Коля Баев! Как бы он
раскричался некогда по этому поводу! Как бы тряс раздутым портфелем и пучил
слезящиеся красные глаза!..
Поглаживая шелковистую бороду,
исходя кротостью, как постным маслом, отец Николай поведал своему причту, что
всякое слово в священных книгах суть символ. У еврейского, всегда рассеянного и
гонимого народа, не может быть никакого расизма! 9-й стих псалма надо понимать
во всей мудрости божественного откровения, а именно: грехи свои возьми и разбей
о камень веры: Так что, братие, исполняйте псалом полностью, не смущаясь
скоротечными велениями дня нынешнего, но думая о вечном. Я благославляю.
Новообращенные эстонцы встретили
особое благословление отца Николая ликованием. Любые сокращения службы они
принимали, как своего рода товарную недодачу, когда при постоянности отдаваемой
платы почему-то уменьшается количество покупаемого продукта.
Кое-кто, однако, проявил и
недовольствие, написал в Ленинград, хотя по местоподчинению должно бы
жаловаться Пскову. Ага, напугали кошку сметаной! Ленинград-то и был нужен Коле
Баеву больше всего. Инспектировать отца Николая явился свеженький, нисколько за
истекшие годы не изменившийся, Борис Ефимович. Тонкий, хлыщеватый,
благоухающий. Пожалуй, одно белое, слегка припудренное, после бритья лицо его
могло навести на мысль, а не пролежал ли он все последнее время в морозилке?
Конечно, они никогда не были
знакомы.
Борис Ефимович скромненько отстоял
среди нескольких старушек обедню, внимательно просмотрел у церковного старосты
какие-то бумаги, медленно проследовал в северный придел, где уже ждал его
накрытый стол, а во главе стола – безмятежный отец Николай, весь-
олицетворенное смирение нынешней церкви. Сели, помянув господа; выпили с именем
Христовым на устах; закусили во славу божию.
– Такого, признаться, не ждал,– по
обыкновению не морщинясь, произнес Борис Ефимович, вытолкнул изо рта на ложечку
косточку от маслины, положил на отвал тарелки.– Не зря, господь свидетель,
свиделись мы некогда. Не зря я направлял твои стопы, Коля Баев… Ну-с, в чем проблемы?
Напрасно он помянул Колю Баева. Того
педераста и полужидка уже давно нигде не было. Сидевший напротив простоватый
деревенский батюшка перекрестился.
– Проблемы, отче Борис, у неверующих
могут быть. Нас, смиренных, господь хранит от соблазнов мира. Задумал я
иконостас обновить, да в местности нашей не сыскать мне сведущего человека.
Псков же зело медлителен и забывчив. Вот ежели бы смогли пособить…
Борис Ефимович покусал нижнюю губу.
– Хм… При Митрополите, у нас в
Лавре, есть отдел церковного строительства… Уже давно туда требуется наш
человек… со знаниями по искусству. Хорошо. Через неделю я поставлю вас в
известность.
Не пожалеете, отец Николай.
Так, после долгого отсутствия был
возвращен в Ленинград Коля Баев. Кстати, во все время его духовного обновления
в Питер его не заносило ни разу.
5
Поздно ночью прибыл Коля на
Варшавский вокзал. Шел дождь. По календарю следовало бы быть белым ночам, но
часто и торопливо иссек дождь все вокруг, обратил белое в серое.
Трудно дыша, вышел Коля на Обводный
канал. Рябая маслянистая поверхность воды, по которой, как желтки катались
отблески далеких огней, вдруг встала дыбом, бросилась на него стеной. Онемела
левая сторона груди, так закружилась голова, что едва не упал Коля. Запах!
Пьянящий запах подгнивших водорослей, застоявшийся в гранитном мешке воды,
словно спирт ударил в голову.
Перекрестился отец Николай, отловил
на пустынной улице мотор и покатил в сохраненную за время духовных скитаний
комнату, ключи от которой хранил, как зеницу ока.
Следующий день выдался теплым,
солнечным, тихим. Коля, одетый по-мир-ски, дорого и скромно, с утра облюбовал
себе Невский. Как игрушку. С наслаждением переходил с одной стороны на другую,
подолгу разглядывал витрины, столбом стоял на перекрестках. Спешившие по своим
делам ленинградцы нет-нет, а окидывали его презрительными взглядами. Вот, мол,
встал, бестолочь деревенская! Открыл рот и не дает прохода! Было бы на что
глазеть!
Но Коля, не тушуясь, глазел, что
было мочи. Еще бы! Люди, машины, магазины, запахи, звуки! Он возвращался к
жизни, то бишь к тому, что ею считал. Будто прожил он несколько лет в темной,
тесной комнате, никуда не выходя, ничего не видя и не слыша. Но вот
возвращается оно, неповторимое, сохраненное только для него…
На Невском, среди бела дня,
окруженный толпой народа, перекрестился отец Николай.
Без единой мысли в пустой и
счастливой голове очутился Коля на углу Невского и Владимирского, зашел в кафе,
которого в прежней жизни не знал. Как все, взял кофе и эклер, пробился к
столику, с соседнего на него таращились двое. Носатый, лысеющий лоботряс и
рыжий, зеленоглазый нахалюга, по-лягушачьи скаливший зубы. Что-то шевельнулось
в Колиной памяти. Он пристальнее глянул на лысоватого. Полноват, бледное,
несколько одутловатое лицо, настороженный, верткий нос… Стоп! Над правой
бровью, ближе к переносице, словно случайное чернильное пятнышко… Нет, не
случайное! Присмотреться, так указывает, что покамест слабые еще в этом месте
морщины, числом три, могут сложиться в подобие священной буквы Шин, начинающей
имя истинного бога евреев – Шаддаи… Свой! Ну конечно, вспомнил. Александр
Иванович Тверской, а подле мелькал иногда этот, тогда значительно моложе,
стройнее… Да, годы. Разжирел, но и приоделся… Как же, как же его?..
– Коля,– сказал рыжий.– Гляди,
Валериан, это же Коля Баев.
Ну, полные штаны радости. В проход
между столиками втерлись здороваться. Коля взял еще кофе, объединились.
– Где носила нелегкая?– Тоненько,
будто не горлом, а ноздрей полюбопытствовал Валериан.– Дела? А может,
пред-полагаю, личный интерес?
– Пути господни…– нараспев начал,
было, отец Николай, но Коля Баев закончил за него быстро и хрипло:– А, как
говно в проруби мотался!– Помолчал, блестя обеспокоенными глазками и предложил
точь-в-точь, как пять лет назад предлагал каждому у входа в общагу Академии:–
Старики, а если по сорок капель на грудь взять? Чего греха таить?
– А?– Подтолкнул Валериан
Маровихера.– Жив курилка! Греха таить не будем, зачем же? По сорок капель уже
взяли.– Нагнулся, показал из портфеля большую бутылку “Столичной”, “Сабониса”.–
С тебя, сын мой, закусь.
На “сын мой” отец Николай обиделся.
Извини-подвинься! Что он, в самом деле, зря, что ли, столько времени мучился.
Будет еще всякий лоботряс совать нос, куда не надо! Ответил кротко:
– Все мы – сыновья одного отца, а
отец этот высоко-высоко. Незрим, вечен, всемогущ.
– Постой, постой,– радостно
придвинулся к нему Изяслав Маровихер и кажется, даже маленько обнюхал Колю.– Ты
отца Меня знаешь?
Коля давно знал, что “мен” значит,
еврей-выкрест и ответил в масть, нажимая на букву “о”:
– Достойный пастырь.
– Я у него в Москве три дня жил,–
наседал далее Маровихер.– Креститься хотел… Три дня, представляешь, баб не
трогал, мяса не ел и водки не пил!
– Так это ты, наверно, триппер
лечил,– задергал кадыком Карасик.– Все симптомы сходятся.
Отец Николай уже пожалел о
внушительном появлении в нем Коли Баева и водку, налитую ему в кофейную
чашечку, не допил, губы его скорбно поджались, короткопалая рука сама отделила
сложенные щепотью три пальца и перекрестилась. Маровихер даже облизнулся.
– Слушай, Коля, ты не того?–
Прямо-таки застонал он.– Может, ты – монах?
Маровихера отец Николай, как ни
силился, вытащить из прошлого не мог. Он поморщился ему в жаждущее лицо.
– Служу господу по мере слабых моих
сил!
– Благослови, отец святой!– Пал
перед ним на колени Маровихер. Недаром он много выступал публично, очень это
вышло у него зрелищно. Совсем как в священном писании. Посреди многолюдного
торжища грешник просит отпущения грехов у старца святой жизни. Коля весь
пятнами пошел от восторга. Торжище, а проще говоря, модное центровое кафе с
подпольной кличкой “Сайгон”, однако и в ус не дуло. Пило, как ни в чем не
бывало, кофе, рассказывало анекдоты, клеило баб и сбрасывалось на водку.
– Благослови, отец святой, на
единоборство с красным фараоном!– Гулко бормотал Изяслав Маровихер, второй
после Бродского поэт Ленинграда. Очень ладно он стоял на коленях, будто
занимался этим всю жизнь. Рыжая голова никла долу, и был он не так уж, чтобы
сильно пьян.
– Встань, сын мой,– с полным правом
сказал отец Николай, победоносно глянув на Карасика.– Не волен ты в грехах
своих, ибо, по сути – некрещеный язычник.
– Тогда окрести меня, отец!
Вечером того же дня под
странноприимной крышей Нурдулды Горфункеля состоялось крещение Изяслава
Маровихера. С простотой, достойной первых христиан, вместо купели – щербатый
алюминиевый тазик. Но вкусно, впечатляюще служил в меру выпивший Коля Баев.
Широко, царственно брызгал он на присутствующих водой и курил ладаном. Погашен
был электрический свет, и только белая ночь освещала обряд, нареченный
таинством. Несуразно, непонятно он и выглядел, ибо пьяненьким мыкался весь
ритуал Нурдулды Горфункель, а так как говорить уже не мог, хмыкал самым
неподобающим образом; ибо красная, как рак, прыгала по комнате Надька Залыгина,
философиня, тряслись плоские груди и аппетитно округлившийся животик; ибо по
окончанию действа выкрестившийся Маровихер тотчас же хлебнул водки, куснул
колбасы и закатил помутившиеся глаза:
– Ну, теперь я им всем покажу
православие, самодержавие и народность!
Комментариев нет:
Отправить комментарий