Глава одиннадцатая. Тост
1.
С Варенькой условились они так: если
управится, подойдет на факультет к деканату в полтретьего (конец лекций), нет –
будет у него в общежитии в пять.
К деканату она, очевидно, не успела.
Ждан ждал в общежитии. Ему так же горячо, как и Вареньке, хотелось знать ученое
мнение товарищей с кафедры марксизма-ленинизма о реферате: “Политика партии в
художественной критике конца сороковых – начала пятидесятых годов”. Он прочитал
это еще у неё в гостинице одним духом, и приговор его решительно раздвоился.
Так по государственному об эстетическом предмете еще не писали. Декан не читал,
по крайней мере. Варенька говорила буквально следующее: “Золото, попадая в
корыстные руки ростовщиков и спекулянтов, превращается в кровь и грязь;
прекрасное как эстетическая категория, попав на рынок, делается проституцией и
анекдотом. Оба они сохраняют свои высокие качества лишь на службе у народного
государства!” Это-то как раз понятно, тут не поспоришь… Но как же тогда свобода
художника? Общеизвестно, живописцы прошлого создавали гениальные полотна по
заказам частных лиц, Достоевский всю жизнь печатался у
издателей-капиталистов. Еще большой
вопрос, взяло бы государство его роман “Бесы”? Нет, здесь должно идти
серединою, разумной и умеренной. Как, например… Да… Пример, хоть тресни, не
отыскивался! Уязвлялся Ждан, сам свою мысль не мог обосновать. Кажется, никто в
мире той разумной середины так и не нашел. А уж чего бы проще! Может, намеренно
путаются понятия? Вопрос массового подлога не вчера родился! Еще в
восемнадцатом веке золотые рубли заменили бумажными ассигнациями. Мол, так
будет удобнее. Кому? Тому, кто подделывает? Под прекрасное сейчас рядится любая
бульварщина. Ждан недавно удостоился посмотреть в Доме художника знаменитый
американский фильм “Вест-сайдская история”. Как говорит Нурдулды: экран – во!
звук – во! цвет – во! Бородатые интеллигенты, выходя, аж стенали от восторга!
Но, кроме хамской пропаганды подросткового бандитизма, в картине ровно ничего
нет! Самодельные критики потом кричали по кухням: “Это Ромео и Джульетта нашего
времени!” Ну, спасибо! Что, банда уже стала семьей?
Тут, правда, мелькала еще ж доля
соперничества. Обо всем, что он узнал в жизни, Ждан хотел сам написать, своими
словами. А вышло, Варенька его опередила. С неженской прямотой и силой она
убеждала, читателя в своей правоте. Ждан знал, как это трудно. Сейчас, работая
над дипломом о советском искусстве тридцатых годов, он мучился не от обилия
материалов, а от словесных штампов, которыми тогдашние критики подменяли свои
оценки. К выразительности собственной мысли через эту словесную шелуху было не
пробиться. Руководитель диплома ясно дал ему понять при первой же встрече, что
искренность в научной работе ныне под полным запретом. Дозволялось лишь
перелицовывать штампы тех лет на сегодняшнюю моду…
Как же все-таки обойдутся с
Варенькой? Очень просто может и скандал в благородном семействе произойти!
Коммунисты сейчас самих себя боятся. Это не большевики после ХIV съезда!
Он глянул на часы: ого, полседьмого!
Обычно обязательной была Варенька в их встречах. “Наверно, сильно разругали и
ей захотелось побыть одной. Гордая!”
Немного обиженный, Ждан опустился в
буфет к тете Асе. Первый, кто поприветствовал его при входе, был Валериан
Карасик:
– Сколько лет, сколько зим, дружище!
Подгребай ко мне!
В последнее время они виделись
редко. Куда-то начал перед дипломом исчезать Карасик на целые недели. Может,
подженился в городе? С парой сосисок и чаем Ждан подсел к нему. Карасик заметно
изменился. Зажидовел. Состоявшаяся наконец плешь надо лбом как бы подтянула все
лицо вверх, нос, как прыщ, полез вперед из набрякших щек. Он стал похож на
бывалого петуха. Ждан усмехнулся: не ест, а клюет и все косит глазом. Судя по
легкому запаху, Карасик был на взводе. Он вдумчиво жевал, глядя на Ждана одним
только на редкость круглым глазом. Обстоятельно проглотил. Пожевал еще…
– Ты что? Тренируешь жевательный
аппарат?
Втягивая щеки, Карасик подсосал
остатки пищи, застрявшие между зубов, охотно хохотнул и достал десятку:
– А почему бы нам, старый друже, не
взять выпивки и не пойти ко мне? Приглашаю!
“Действительно, а почему бы и нет?”
– смотрел перед собой Ждан. Да, все-таки он чувствовал себя достаточно
обиженным, чтобы идти сейчас к Вареньке в гостиницу; сидеть же в общаге,
разделять посторонние разговоры – так не хотелось…
– Я сейчас, только оденусь,– кивнул
он.
– К Александру Ивановичу Тверскому,
что ли?– поинтересовался, когда, выйдя на улицу, они зашагали набитой дорожкой
к Малому проспекту. Карасик победно дернул подбородком:
– К нему в дом, да не к нему в
гости!
По пути купили водки и две длинные
бутылки румынского вина. После темного, настуженного подъезда тепло, светло,
благостно было в комнатах Александра Ивановича. Остальная общественная часть
коммунальной квартиры с ее грохочущими стирками, детским визгом и неизменным
застольем существовала, кажется, только как противовес – уюту. За уже накрытым
столом гостей ждала броская девица, туго обтянутая розовым шелком, с
распущенными по плечам темными волосами, с чуткой, как у пружины, реакцией на
окружающее.
– Со старым… э… другом. Запросто,
так сказать,– мешая зависимость с развязностью, напустился на нее Карасик. Он
недаром в свое время писал стихи, язык так и жировал у него во рту.– Выпить
по-светски и грациозно закусить… эээ…
Ждан ткнулся знакомиться.
– А я вас знаю,– назвавшись Аней,
деловито уточнила хозяйка.– У папы часто видала.
“Вот те на! Никак стареть начал?– в
этой с ресторанными замашками особе он вовсе не признал недавнюю школьницу,
прилежно обставлявшую их встречи с Александром Ивановичем спитым чаем и
заматеревшими бубликами.– Да!”
– Растет, наливается смена,–
гордился всем, что на столе и за столом, Карасик. Ему не терпелось широко
показать, какой он здесь нынче свой! С недавних пор пруха у него пошла,
тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Он, откровенно, и сам дивился, как круто забрала
вверх его жизнь, все заскользило само собой, будто по маслу. Без малейшего
усилия, так, смехом, цепляясь на дурика к девчонке-школьнице, приемной воспитаннице
самого Учителя, попал в постель к опытной, знающей чего она хочет, женщине;
иными словами, мигом шагнул со ступеньки ученика на жердочку подмастерья, а за
время отлучек Тверского стал как бы ВРИО мастера. Шутка ли? И все само в руки!
Сегодня днем позвонил Мае, узнал, что Варвара Гримм определена наилучшим
образом. В дурдом. Надолго! Ха-ха! Вечером, гляди ты, встретил Ждана. А Ждан,
это уж точно, еще ни черта не знает, куда подевалась его нареченная! “Жизнь –
театр!” – заключил про себя гомельский искусствоведец и от души налил себе и
Ждану водки.
– Даме вина,– показал ему глазами
Ждан.
– Ах, да!– Карасик по-хозяйски взял
Ханночку пониже талии.– Конечно. Вот! Пей, да дело разумей! Ну, друже,– он
поднял чарку.– За тебя! За Ждана Истому! Моего дорогого сокурсника и человека.
Так сказать, во весь голос! Кто как, а я, честное-благородное, без таких, как
он, не представляю будущей России! Ну, поехали!
С того самого дня, как на первом,
почитай, курсе повязала жизнь Ждана с Карасиком, с ночевавшим у них в общежития
Нурдулдой, а позднее с гением Геной, покойным Вопой Златоустом и прочими, не
единожды приходилось ему бывать таким вот принудительным центром внимания.
После разговоров с тройным смыслом уже поднимали они за него стаканы, слова не
лучшей пробы уже произносили, а после все заглядывали в глаза: а не понял ли он
нас?! Страшноватым образом чувствовал себя в такие минуты Ждан, скажем, как
мишень. Сегодня ж вовсе через край досадили ему речи Карасика, разом неуклюжие
и плутовские, он твердо сказал:
– Пью за хозяйку!
– Ну! За хозяйку уже пито-перепито!–
Карасик смотрел на полуоткрытые губы Анечки, точно собирался ими закусить, он
только что выпил, кадык еще дергался.– Друже, мой друже. Эх! От чистого ведь
сердца сказал! Я что в людях уважаю? Порядочность, искренность, доверчивость!
Честное-благородное! Без этого вам не жить! Нам! Понимаешь? Ты ведь, как и я,
из простых. Родители – не кандидаты-доценты какие, Так? Мой папашка бывало –
уй, уй! Чуть не по нем, сразу у пысу!
– Куда-куда?– оживилась на его плече
Анечка.
– По морде! Гэта па-беларуску!–
довольный тем, что удивил, Карасик пьяно и мешковато покачивался в сторону
Ждана, глаза, однако, были обычными, по-птичьи внимательными! Скоро! Скоро
дипломы защитим и на волю! Ты как думаешь устраиваться? Поедешь к себе в
Шадринск? Женишься на своей Варваре? Она ведь тоже скоро кончает?
– Совсем не думал.
– Хорошая получится семья!
Честное-благородное! Мы за это еще выпьем! Только послушай, совсем забыл! Я
ведь для тебя очень, очень много могу сделать! Ты мир повидать хочешь,
искусствовед? Все эти Италии, Франции, о которых тебе столько на лекциях
трепались? А?
– Кто меня пустит?
– Я! Я, старый мои друже!
– Закусывать надо!
– Ха-ха! Еще как закусываем! Любим
это дело!– Он натыкал на вилку сразу несколько кусков селедки, заговорил,
зажевал, весь страсть и убеждение:– я тут, хлопец, с таким человеком
познакомился – будь-будь! Потому что сам такой, он же видит, с кем дело имеет!
Ну, вот только дай адрес, он тебе вызов в Израиль оформит! Кумекаешь?
– Я же – русский!
– Сегодня – русский, потом –
нерусский… Какая разница? Больно кто разбираться будет – еврей, русский. Важно,
кем себя сам человек считает! Ну? Соглашайся! Что тебе, искусствоведу, в этой
стране делать? В Ленинграде тебе не остаться – прописки нет. В Шадринске, куда
ты пойдешь со своим дипломом и без связей? Учителем начальной школы? Думай,
голова, думай!
Поверх выпитой водки, по-над
развороченной закуской, в наволоке табачного дыма поплыли на Ждана пляшущие
огни ночного Парижа, античные арки на римских площадях, сквозь желтоватый туман
Констебля из Лондона пробился к нему бой Большого Бена. Так сжалось сердце,
будто без всего этого и жить на свете нельзя!
– Подумать надо,– тихо, скорее себе,
чем Карасику, сказал Ждан и с этой минуты уже не видел ни комнаты, ни стола, ни
Карасика с Анечкой: разномастные европейские улицы все плыли в глазах да плыли.
2.
… Радость пробудила Ждана. Будто
решено было намедни что-то безусловно хорошее и надежное. Он таким довольным и
проспал, не раздеваясь, до утра в угловом кресле самого Александра Ивановича
Тверского. Через стол – старательно сопел Карасик, в позе пловца, забросив руку
за голову. Мелькала меж окон серенькая женская фигурка, и Ждан не сразу признал
в ней вечернюю диву Анечку, опять – школьница и школьница.
Он заторопился уходить.
– Да куда же вы?– не слишком,
впрочем, настаивала Анечка.– Шесть часов только-только пропикало!
– Надо!
Он спешил так, будто кто-то по
давнему уговору уже ждал его на улице. И ведь не ошибался!– Варенька!
Немедленно надо рассказать ей все, как есть! Не о Карасике, она его и на дух не
выносит, а о возможности израильской визы, о чудесном случае попасть за
границу. И все, все увидеть своими глазами, в натуре, а не на туманных
диапозитивах, которые пять лет рассматривали они на лекциях. Как здорово!
Словно воздуху в груди стало помещаться больше! И прекрасно, что сейчас только
шесть часов. Уж теперь он ее наверняка застанет.
Когда Ждан приходил в гостиницу к
Вареньке вечером, при входе всегда толпился народ, на него никто не обращал
внимания, идешь себе и иди. Поутру же, из гулкой пустоты немедленно нарисовался
швейцар, строго ткнул глазами:
– Вы куда, молодой человек?
– Мне в 516 номер.
– Спросите у администратора.
За стеклянной стойкой бездельно
позевывало несколько женщин. У окошечка с надписью – “администратор” уже,
смотри-ка, стояли двое говорливых просителей, один даже с гитарой. Ждан
пристроился в хвост за ними.
– Ну, так чем порадуешь, солнышко ты
наше?– привычно и лениво цедил один.– Спать-то каждому гражданину Советского
Союза надо.
– Спите,– отвечало окошечко.
– Ты слышишь, Володя,– обернулся он
к товарищу.– Может, так и уляжемся здесь.
– А я ей сейчас спою,– с веселой
готовностью отозвался тот.– Вдруг и смилостивится!
Он умело тронул струны и в пустынном
казенном помещении сразу прибавилось тепла и тишины, будто сами стены
по-домашнему стеснились ближе, чтобы послушать:
Клен ты мой опавший,–
уверенно, от сердца взял незнакомец, голос у него был открытый и простой.– Клен
заледенелый.
Что стоишь, нагнувшись, под метелью
белой?
Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел…
Как-то и позабыл Ждан, где он и
зачем вообще занесло его в эту гостиничную рань. Да что гостиница! Одинокое,
как брошенное кем, дерево клонилось ему на плечо из знакомой заснеженной
окраины, и не было сил оставить его без помощи, уйти. Нельзя было так делать! А
голос неведомой тоской пеленал сердце:
Сам себе казался я таким же кленом,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.
… Кончилась песня. Вот так: шел, шел
рядом и оставил. И дерево, в его неслыханном одиночестве, бросил. Пусто
сделалось. Тихо. Просторно. Безжалостно. Как и должно быть ранним субботним
утром в гостиничном холле.
Женское лицо всплыло в отдушине
служебного окошечка!
– Ой и хорошо поете, ребята. Только
слов я что-то таких раньше не слышала. Чьи слова-то?
– Был такой – Сергей Есенин.
– Да… Хорошие какие…– тянуло в
растерянности, не зная, как теперь поступить, лицо и тут заметило Ждана.– Вам
чего, молодой человек?
– Мне? Мне в 516 номер радо пройти,
– В 516? Сейчас… сейчас,– исчезло,
позвенело чем-то и голосом иным, преисполненным ответственности, переспросило:–
К Варваре Берн… гардовне Гримм?
– Да.
– Забрали ее в психиатрическую
больницу. И вещи туда же передали. Знать надо, с кем знакомишься, молодой
человек!
– Постойте, постойте. Может…
– Все, молодой человек!
…Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.
Конец второй части
Комментариев нет:
Отправить комментарий