Глава восьмая. Христос торгующих
– Судя по гнездышку, этот художник
малый не промах!– Ждан показал на дом, к которому они, скрипнув изящной
калиточкой, направлялись по обсаженной сиренью дорожке.– Гляди, какая силища.
Дом, кстати, не великих размеров,
мощно опираясь на кирпичный, чистой, открытой кладки фундамент, возвышался на
самом урезе глубокой обрывистой балки и сидел над ней неколебимо, как крайний
зуб. Перед крыльцом ярко теснились жестяные цветы – астры и георгины, по правую
руку золотился опадающий сад, тоже, видать, не обуза, а доход и услада. И все
это в двух шагах от центра, они только что свернули с главной улицы.
– Этот человек, Ждан, умеет все,–
Варя держалась за него обеими руками крепко-крепко.– Писать картины, думать и
выражать свои мысли. Этот дом он устроил сам, практически один. Сад плодоносит
у него, как ни у кого в округе, свежие яблоки у них кончаются в феврале. Он –
целый мир понимаешь? Его живопись не выставят у нас никогда. От этого мне не по
себе, когда я гляжу на его полотна! А он… Ни жалоб, ни депрессий. Я никогда не
видела его подавленным, растерянным. Этих, знаешь творческих заскоков, истерик
он лишен напрочь. Мне иногда кажется, что он не земного происхождения… Тсс…
Вышел встречать…
В шелковой алой рубахе с большими
накладными карманами, синих, остро отутюженных брюках, художник был статен и
высок, русые волосы широкой волной уходили в бок ото лба, грубоватое лицо
внимательно и открыто.
– Сколько, сколько ты сказала ему
лет?
Ох, и довольны были ее смеющиеся
глаза. Варя сильно сдавила его запястье и произнесла очень вежливо, очень
спокойно:
– Знакомитесь, пожалуйста, Ждан
Александрович Истома – искусствовед из Ленинграда. Александр Юрьевич Кручинин…
– Из самого, что ни есть
Петербурга?– Басом уточнил художник, крепко оттягивая на себя руку Ждана.
– Из самого-самого! Только он все
равно – наш, шадринский. Вырос здесь, сразу после армии поступил в Академию,
кончил, остался в Ленинграде.
– В дом, в дом,– мимо всех
рекомендаций сказал художник. Он смотрел на Ждана откровенно подозрительно и
испытующе, даже с примесью презрения. Или не умел скрывать свои чувства, или не
хотел.
Гости последовали за хозяином.
В сенях, давненько их Ждан не видел,
стояли рядком несколько пар калош; прошли гуськом кухню, стены отделаны
выдержанной сосной, точно облиты густым вечерним солнцем, вступили в большую
комнату с зашторенными окнами. Из мебели – только великанский стол со стульями
посередине.
– Зало? Зал? Зала?– Вспомнил
названия таких комнат во времена его юности Ждан.
– Гостиная,– отвечал художник.– Я
сейчас, осмотритесь пока…
Варя поднялась вслед за ним помочь:
у Александра Юрьевича все разъехались, один хозяйничает.
Они загремели в отдалении посудой, а
Ждан не спеша и с удовольствием огляделся. Сейчас он увидел, что вся мебель в
гостиной не расхожая, из магазина, а штучная, наверняка сделанная самим
хозяином. “Варя же говорила, он – столяр!” Да, стол с такой толстой столешницей
нигде не купишь. Стулья – с прямыми высокими спинками, очень точно найдена
высота подлокотников, руки находят их сами. Сделана не под старину, сделано
так, как однажды захотел художник. Все межоконные простенки и глухая
противоположная стена завешены квадратными в скромных рамочках картинами.
Живопись. Одни лица. То кроткие, то строгие, радостные и в слезах. Выполнены в
легкой и уверенной манере начала прошлого века. Ждан медленно прошел вдоль
стен, пристально вглядываясь в каждое полотно. Лица! Одни лица! Даже без
условного намека на шею и плечи. Словно маски. Но, черт возьми, все они ему
знакомы! Он сел и закурил. Откуда?
– Гостя надо опаивать, откармливать
и отпускать подобру-поздорову,– уже гудел в дверях хозяин, на вытянутых руках
которого полыхал и позвякивал лаковый поднос, яркой, как огонь росписи. Следом
Варя несла блистающий самовар, увенчанный матерчатым кумачовым петухом. Тоже –
как язык пламени! Пристрастие к огню во всех его подобиях, видимо, было у
хозяина последовательным и постоянным.
– Кто еще будет, Александр Юрьевич?
– Никого, Варвара Бернгардовна. Ни
единой души,– что-то решая про себя, художник отсутствующе глядел на стол:–
Позвольте,– вдруг поставил он перед Жданом подбористую, высокую чарку с
вензелем Николая II. Это – емкость тамады. Будете сегодня тосты произносить. У
хозяина, у художника должны быть капризы!– Тут же налил всем, сел, пощелкивая
пальцами, подождал, пока Варя расставит тарелочки с предвкушением:– Итак, мы
слушаем.
Долгим взглядом Ждан еще раз провел
по живописным лицам, заполнившим стены гостиной. Он разом понял, откуда все их
знает. Это были развернутые прямо на зрителя, окруженные новой плотью, профили
с картин разных знаменитых художников. Вот – остроносая боярыня Морозова. У
Сурикова она – в профиль, у Кручинина – в фас. Узнать можно, нужно только
приглядеться, ну само собой, история искусств должна быть в памяти не мертвым
грузом. Поняв общую мысль художника, Ждан узнавал переосмысленные профили из
картин Эль-Греко, Корина, Энгра, Жерико, Репина, даже какой-то неолитический
наскальный рисунок ухитрился распластать, раскрыть, как раковину Кручинин… Он
уверенно поднял свою чарку с царским вензелем:
– Я хочу выпить за умение нашего
радушного хозяина видеть все прямо. Так сказать анфас,– он повел рукой на
стены.– Видимо, за этим стоит непростая жизнь и открытый характер. За вас,
Александр Юрьевич!
Не допил. Отставил так, чтобы это
было незаметно.
Художник свою, впрочем, меньшую
стопку осушил до дна, вкусно и раздумчиво.
Варя, полухозяйкой – полугостьей,
мостилась поодаль, клевала красное сухое.
Художник рассеянно пожевал, поискал
перед собой глазами, улыбнулся Ждану, кивнул в сторону Вари:
– А что? Не худо учат в Академиях.
Выходят, конечно, и искусствоведы оттуда, но, гляди, получаются и искусствоеды.
Верно вы меня, уважаемый, поняли. Грешен, балуюсь с классикой. Здесь, в
сердцевине России, меня, художника, охватывает тоска по лицам. Народ вокруг все
здоровый, лица хоть и курносы подчас, но в большинстве правильны. Без
отклонений. Я имею в виду, что патологии нет в мимике, физиогномика
однообразна. У нас заикатые и то в редкость. Вот иной раз меня и тянет как попа
в пост, на скоромное. Эдакое, знаете, с приветом. Помните, у Босха? “Несение
креста”, кажется. Ка-кой зверинец! Что ни лицо – ужас, вырождение в каждом
своем градусе. Европа, одним словом. Вот я и придумал себе игру. Глядел, глядел
как-то на боярыню Морозову и нестерпимо мне захотелось заглянуть ей в глаза, а
для этого лицо нужно, не профиль. С того и пошло… Набралось, видите на все
стены. А потом уже стал я по этим моим работам, каюсь, проверять глаз своих
гостей. Видят ли они искусство? Болтать о нем всяк горазд, ты понимание покажи.
Можешь ли проследить исток… Так-то оно!
Снисходительность всегда раздражала
Ждана. А у Александра Юрьевича она была не только в словах и басовитости, но и
в том даже, как вертел он своими сильными, толстыми пальцами вилку.
Высокомерно-покровительственное отношение к нему, к Варе, ко всему миру. Потому
лишь, что он, художник, способен играть в живописные бирюльки. Берет плоские,
как сложенная резиновая камера мяча, профили с чужих знаменитых картин и
надувает их собственным тщеславием.
– Да,– согласился Ждан,– меня учили
не худо, меня учили хорошо. Я бы, например, не стал ребячиться, тратя время и
краски, на то, чтобы придать давно известным образам новые формы, точнее
сказать, не знакомые. В мире сколько угодно тем, где художник может
развернуться самостоятельно, творя, а не играя. Природа, Народ, История, Бог,
наконец! Вы с творчеством Ильи Глазунова знакомы?
– По-моему, сейчас это единственный
художник в мире и уже может последний!– Кручинин не принял вызова, который
открыто предложил ему Ждан. Он его и не заметил, хотя выслушал внимательно.
Варя была права. То, что других губило, Кручинину только на пользу шло. У него
не было ни специального художественного образования, ни социального положения,
дававшего право на звание художника, и это закалило его неизбывную, постоянную
уверенность в себе. Теперь она облекала его, как скафандр, с ног до головы.
Отчужденно, словно сквозь бликующее смотровое стекло шлема, глянул он на
собеседника:
– Идолов вообще на земле много. Я
служу Советской власти, Большевизму. Русскому человеку! То, что на этих стенах,
я прекрасно понимаю, чепуха! Так, разминка рук.
Он даже не ждал ответа. Сидел,
положа руки, обапол тарелки, смотрел куда-то.
Варя заволновалась в своем
отдалении, что-то смятенное показала руками, начала подкладывать закуску,
спросила нарочито обыденным тоном:
– Может, чаю? Что-то у вас не жарко
в гостиной, Александр Юрьевич.
– А рано еще топить-то.
– Странную триаду назвали вы,
Александр Юрьевич,– Ждану тоже сделалось зябко.– Я понимаю, вам хочется меня,
столичного гостя, ошеломить. Врубиться в мою память намертво. Вы действительно
думаете так, как сейчас сказали? Я подобных слов не слыхал даже от тех
художников, которые у обкома на жалованье состоят. Советская власть… Коммунизм…
– Большевизм,– медленно поправил
Кручинин.– И не услышите. Ваши художники не власти, не народу русскому служат,
единственно – рублю! Я почему стены ерундой завесил и всем их показываю? Потому
что мое главное, чтобы понять, нужно со многими родными суевериями расстаться,
а это потруднее, чем получить от природы ловкие мозги. Волевой акт, знаете, не
фунт изюму! Скажите, кто, по-вашему, всегда оценивает власть? Каждый ее шаг?
– Ну, это всем известно…
Интеллигенция.
– Интеллигенция… Простой мужик, вот
кто! Тот, что всю жизнь землю пашет, которого никто в грош не ставит, считая
отсталым да темным. Полистайте на досуге сборники былин, сказок, частушек,
пословиц – там вся история России по полочкам разложена. А интеллигенция
обращает внимание на исторические катаклизмы своей родины спустя пятьдесят лет,
и толкует их вкривь да вкось. Как Лев Толстой в “Войне и мире”! Вот вы и
доказали собственную неспособность отказаться от предрассудков своего класса.
Класса интеллигенции. Чуть речь зашла о том, “кто более матери-истории ценен”,
вы сразу и выскочили: Я! Я! Я и моя интеллигенция!
Ждан против воли смутился, так оно и
выходило.
– Всяк кулик свое болото хвалит,–
промямлил он.
– Верно! А каждый сверчок знай свой
шесток.
За спиной художника Варя опять
сделала какой-то знак, видя, что Ждан не понимает, подошла с хлебницей сама,
наклонилась и одними губами:
– Попроси, чтоб показал другие свои
работы.
Ждан отмахнулся.
– Александр Юрьевич, в споре вышло
иначе, но я как раз небольшой поклонник интеллигенции, скорее наоборот. Но
неважно, скажите мне другое, причем здесь Советская власть и большевизм. Я
понял, что именно это слово вы особенно любите.
Кручинин поднял на него спокойное,
разве чуть усталое лицо. “Да не может ему быть под шестьдесят”, опять не
согласился Ждан.
– Помнится, Уайльд писал,
попробуйте, мол, доказать, что дважды два – четыре! Я, уважаемый, безмерно
устал всю свою жизнь доказывать очевидное… Не суетитесь, Варвара Бернгардовна,
сейчас пойдем в мастерскую… Так вот, если вы, просвещенный, половозрелый
искусствовед, действительно не видите, не понимаете, что власть в Советском
Союзе принадлежит трудовому народу, а не спекулянтам и богатеям, вы, значит,
абсолютно слепы и сердцем, и умом!… Стоп, не надо о недостатках. Я сказал о
социальной идее Советской власти. Равной в мире нет, лучшей не будет никогда! А
большевики… Большевики освободили русского человека от собственности. Опять-
таки, не было большей свободы в мире за всю историю человечества. Вместо того,
чтобы денно и нощно напрягаться о превращении собственной пятерки в десятку,
русский человек получил возможность творить жизнь! Это понятно, не каждый
человек достоин такой свободы, но тут уже другой разговор… Хотите понимайте,
хотите не понимайте! Я сказал.– Он дал паузе отстояться и наполнил рюмки.– Так
как? Выпьем и посмотрим, что еще я могу делать кистью. А то Варвара
Бернгардовна, бедная, совсем извелась. Очень ей хочется, чтобы заезжий знаток
оценил во всем объеме и блеске. Прошу…
2
Мастерская Кручинина примыкала к
дому на задах, и имела отдельный вход. Впереди хозяин с фонариком, сзади –
гости, они вышли на улицу. Уже совсем стемнело. Волглый ночной воздух ощутимо
давил с неба на разгоряченные лица.
Ждан чувствовал себя несколько
задетым. Провинциальный самодеятельный художник откровенно пренебрегал
профессиональным мнением ленинградского искусствоведа и ясно давал понять, как
невысоко он судит его мыслительные способности вообще. Как тут не обидеться?
Вместе с тем ощущение чего-то большого, чему он сейчас становился причастным,
не оставляло его. Варя, что-то торопясь, шептала ему и горячей рукой перебирала
пальцы. Ждан решил не обращать внимания на пустяки: “От одиночества Кручинин
здесь бог знает, что может надумать. Полюбит и Советскую власть, и коммунистов,
и продажный союз художников. Пусть, его дело. Судя по картинам в гостиной,
человек он очень даровитый и с головой. Посмотрим, что он покажет сейчас”.
Ведомые сноровистым хозяином, минули
они дверь и очутились в кромешных потемках, фонарик точно ослеп. Художник
несколько раз чем-то щелкнул. Помещение перед ними залило ровным, несколько
неестественным светом. В освещении мастерской Кручинин очень хитро совместил
лампы дневного света с обыкновенным электричеством. Свет струился невесть
откуда, с заметной примесью белизны и не давал обычных теней, отмечая лишь их
вытянутый в линию очерк; тончайшее переплетение ломаных контуров безостановочно
влеклось по стенам и потолку подобием вездесущей сети.
Показывая на стены, Ждан попридержал
Варю:
– Такого же эффекта добился Юрий
Любимов, подсвечивая плетеный занавес. В спектакле “Гамлет”. С Высоцким в
главной роли. Жуть была в зале, хотя Шекспир здесь и не причем.
Варя выслушала его рассеяно; в
присутствии Кручинина она как-то для нее необычно стушевалась. Вот и сейчас.
Покуда хозяин возился со шторами у дальней стены, она отступила к книжным
полкам в углу и присела на крохотную табуретку. Будто нет ее.
Шторы разошлись.
С того места, откуда он собрался
смотреть, Ждана подсунуло вперед. За годы учебы, за годы работы он пересмотрел,
наверно, тысячи полотен. Бессчетно видел вязкую размазню красок на холсте,
нечто вроде неудавшейся палитры, красными зубами скалилась на него с картин
нетрезвых гениев витая, как канат, зеленомордая сволочь; шизофренические
черточки и точечки, набранные в три цвета, тоже назывались картинами; а еще –
обрубки геометрических фигур и ржавый хлам, кропотливо разысканный в помойках и
любовно обрамленный; попадался даже малокровный реализм, напоминавший скверно
проявленные фотографии… Все было, много он видел! Теперь перед ним жили люди.
Ждан и не понял сразу, что перед ним две картины.
– Я работаю над триптихом,–
бормотнул рядом неловко притихший Кручинин.– Готовы пока две части,– почти
прошептал он и тоже как бы исчез куда-то.
Оба полотна были велики для
нынешнего времени. Как пишут чиновники из худфонда – “до двух метров по длинной
стороне”, а тут и более двух. Но дело не в этом, сама манера изображения,
очевидно избравшая Кручинина исполнителем, так яростна и убедительна, что все
написанное на холсте кажется куда большим, чем есть. Глаза разбегались, и Ждну
потребовалось усилие, чтобы сосредоточиться. Ага, на крайней картине, ракурс
взят, как у Брейгеля, сверху, как бы гуляние в неком городском саду или там
парке культуры. На втором плане – аттракционы. Карусель, колесо обозрения.
Прямо на зрителя вынесен окаймленный нарядной изгородью, сплошь в зелени,
холмик. В вершину холмика прочно врыт заветревшийся от дождей и непогоди крест
какого-то неведомого узловатого дерева, в ощеренных трещинах и занозах. С него
только что сошел к своей разбросанной одежде полнотелый малый в “семейных”
трусах. Скаля зубы, и, одновременно морщась, он протирает ваткой пробоины от
гвоздей на руках, такие же – сочатся сукровицей на его плоских ступнях…
Постой!.. До Ждана туго, как заклинивший поршень, дошло вдруг. Так это же –
Христос! Собственной персоной! В мутных потеках знаменитой бороды, только
окончательно обнаглевший душой и сытый, как кот. Поодаль от него – палачи, а,
может, кто их знает, парковые разнорабочие, отдыхают. Двое. Один – джинсовый,
спортивный мальчик, чистенький и деловитый, припал к транзистору; другой –
спитой дядька средних лет, еще не совсем опустившийся, но уже без царя в
голове, потягивает обмусоленный окурок, смотрит хитро и воровато, за ухом –
медный, трехгранный гвоздь, в мохнатой лапе – молоток. В парке, видимом на
картине из конца в конец, к этому аттракциону самая большая очередь, выписанная
с внимательным отвращением. Хватает желающих по-быстрому распяться во имя
престижа и славы земной! В узловатом хвосте очереди стоят все люди почтенные,
так сказать, при поприще, есть в темных номенклатурных костюмах, многие в
очках, большинство с портфелями и профессорскими бородками, на физиономиях –
улыбки себе на уме, за пазухой – камень. Ни одного открытого человеческого
лица! Среди мужчин, на удивление, затесалось несколько женщин. Двух типов. Либо
– худосочные, бледные спирохеты, с кривыми зубами в улыбке, либо те, что из
одних грудей и ягодиц, с призывно вывороченными губами…
Искусствовед, Ждан не мог сдержать
жадного восхищения своих глаз. Написана картина была удивительной,
первостатейной рукой. Дальние объемы предметов подавали свой цвет словно бы
сквозь какую-то условную, неземную дымку. Первый же план, напротив, открыто
блистал гневными, горячими тонами, кое-где мастерски подмороженными – рыбье
тело Иисуса Христа и синий зигзаг фигуры молоденького палача. Заиндевевшей у
него казалась даже блуждающая, бессмысленная улыбка на устах…
– Что?.. Что вы этим хотели
сказать?..– Глупость, которую сам не терпел слышать, произнес Ждан.
– Не знаю,– словно сбросив с плеч
тяжкий груз, освобожденно задвигался, заходил перед ним Кручинин, его опять
стало много.– Мне стоило огромного труда выразить свои мысли и чувства
красками, формами, объемами… Словом? Нет! Не смогу. Не возьмусь. Боюсь, если по
совести… Могу сказать только, что здесь рядом – первая и последняя части
триптиха – “Вера христианская”. Первая называется “Христос торгующих”,
последняя – “Огнь”, это – старорусская форма, от огня. Сейчас бьюсь над
средней, связующей частью. Я, Ждан Александрович, понял, как зачиналась Вера,
придуманная специально для темного люда, разобрался, чем это должно кончиться.
Вот что должно происходить в сердцевине, никак в толк не возьму. Между началом
и концом… Такая сумятица, беспредел… Да вы смотрите, смотрите, я не буду
мешать.
Последняя часть триптиха – “Огонь”
обдавала жаром, слышалось даже как будто торжествующее гудение безмерного
пламени. В море кипящего огня горело все, что было изображено на первой
картине. Ждан все верно угадал: как синяя сосулька плавилась джинсовая фигурка
юного палача. Походить на копченого леща к пиву стало тело так и не
облачившегося в свои современные тряпки Иисуса. Но эту картину Ждан уже не мог
смотреть. Все его чувства, способные к восприятию, встали дыбом, и, обнаженные,
тянулись только к “Христу торгующих”. Переиначить их нельзя было.
– Но ведь Иисус Христос,– не чуя
уверенности ни в душе, ни в голосе, сказал Ждан,– умер за всех нас! За грехи
наши добровольно отдал свою жизнь! Меня, неверующего, и то приводит в трепет,
вызывает уважение… Вы, Александр Юрьевич, просто выгодно богохульствуете! А
такое в наше время отдает подлостью – церковь и без того принижена государством
дальше некуда. Нет, как можно! Варя! Варя! Что ты думаешь? Неужели тебе
нравится?
Той по-прежнему словно и не было, но
сидела в уголку недвижно, и глаза ее мертвенно стояли на месте.
– Вы, Ждан Александрович,– человек
ни два, ни полтора,– Кручинин резко дернул за особый шнур, шторы наглухо
закрыли живопись.– Я скажу, как понимаю. На Христа вам плевать с высокого
дерева. Вы своей раздвоенной по теперешней моде душонкой цепляетесь за вековые
предрассудки, хотите угодить и нашим, и вашим. С одной стороны – русскому
народу, с другой – тому, кто сам объявил себя его квинтэссенцией,
интеллигенции. Вы намеренно закрываете глаза на то, на что мыслящий человек их
закрывать не имеет права. Да вся история Христа, был он в действительности или
нет,– обыкновенная афера. Он, видите ли, умер, за всех нас! А я сегодня
пообедал за всех голодных в мире… Стало вам сытнее? Стыдно не замечать здесь
нравственной демагогии! Он добровольно отдал себя на смерть за грехи наши… Ну
да, после того, как его предали иуды-ученики и схватила городская стража!
Перестаньте городить тысячелетний вздор. Взгляните истине в глаза! Христос –
лукавый бог, выдуманный по заказу ростовщиков. Чтобы удобнее было обирать любой
народ. А как же, делай с людьми, что хочешь, ведь они – непротивленцы злу! Если
у тебя ограбили один карман, подставь другой! Вспомните, у неимущего отнимется,
имущему прибавится… В Гробу я видел такую Веру на своей Родине!
Большими шагами взад-вперед Кручинин
ходил вдоль колыхающихся штор, сузившиеся глаза были остры, как лезвия.
Ждан смотрел на его мелькающее
ало-синее пятно до тех пор, пока оно не слилось в долгий бурый потек, потом
опустил взор.
Тут надо было спорить с Кручининым
не за страх, а за совесть, бить в набат, призывать в свидетели невинно убиенных
и тех, кого спасло чудо, метать гром и молнию… Были и слова, были… Но не шла с
ума живущая людскими телами, глазами, деревьями, травой, летним сквозным
воздухом поверхность только что виденных картин, и через шторы чуял Ждан
дыхание последнего, всепожирающего пожара. А с этим как быть, с ним как
спорить? За Кручининым стояла правда, это как не крути! Правда художника,
подсмотревшего в хороводе всемирных деталей живое, а не логическое доказательство
своим мыслям. Да за тысячелетия расслабленного всепрощения таким вот – дряблым
телом, с остановившейся, как часы, душой и должен был стать Христос. Для
сегодняшнего времени он изображен Кручининым совершенно верно… “Не мир, но –
меч!” Кому меч? Сколько стоит земля по рождестве Христовом, мир – богатым, меч
– нищим!
Рядом, с несвойственной ей
сбивчивостью, что-то говорила Александру Юрьевичу Варя, убеждала, ходила с ним
в ногу вдоль штор, наконец, коснулась щеки Ждана рукой, потом – глазами. Ждан
поднял голову, пожал плечами:
– Художник как художник. Бывают
много хуже. Красивый. Шестидесяти лет никак не дашь.
– Варвара Бернгардовна,– подошел к
ним Кручинин, бас его дребезжал примирительно.– Я всего-навсего излагаю свою
точку зрения на христианство, свое миропонимание. Лично против Ждана
Александровича я ничего не имею. Он не согласен? Хорошо. Пусть доказывает
противное. Пусть молчит. Мы не бранились, мы полемизировали… Конечно, о чем
речь…
Они пожали друг другу руки. Погасили
в мастерской свет; за спиной, во мраке оставив для самостоятельной жизни то
новое и страшное, что, едва народившись, уже развело их по сторонам, и медленно
вернулись в дом. Устало, как после срочной работы на износ, сели за стол.
Мужчины, играя желваками на скулах, выпили еще водки.
– Я не разрушитель, не отрицатель,–
глуша, сколько можно свой площадной бас, увещевал Кручинин.– Я – настоящий
созидатель! Христос, евангелие не поняты до сих пор. Христианство по кличке
“православие” выдано русскому народу в бессрочное пользование. Я хочу же
определить этот срок. Найти его конец!
Ждан то перечил ему, то согласно
кивал. Молчала, молчала за спиной художника-богоборца Варя. Души ее не слышал
Ждан.
Расстались они под утро.
3
– Остроумие на лестнице!– Гремел в
предрассветных окраинных улицах Ждан, когда шли они домой. На осеннем знобящем
воздухе его развезло. И от водки щедрого хозяина, разумеется, но больше – от
того, что он увидел и услышал.– Да, отвечающим с лестницы называют французы
тех, кто, как я, крепок задним умом. Ну, дожил выпускник Академии художеств!
Он, ало-синий Кручинин этот, что- Россию больше меня любит? Больше тебя?
Варя заходила к нему то с одной
стороны, то с другой. Ждан, туго сунув кулаки в карманы распахнутого плаща,
шагал и самою серединою улицы, и вплотную к заборам, по лопухам. Говорил словно
сам с собой, взывая к спутнице чисто риторически.
– Нет! Я катастрофически не понимаю
человека вообще, а русского в частности. Когда в 17-ом году большевики
разрушили русскую Империю, сколько блестящих царских офицеров покончило с собой!
Все верно – погиб их оплот! Но, примечательно, не самоубился ни один банкир,
биржевик, спекулянт. Почему так? Ведь очевидно же было, что мир, давший им все
возможности для воровства тоже кончился. А… Есть все же разница между белой
костью и быдлом! Потому что белая кость, офицеры – свободные люди! Сами
выбирают условия своего существования, имеют волю и отказаться, уйти. А банкиры
– холуи, быдло, примажутся к любому миру! Ты знаешь, я чувствую себя царским
офицером. На моих глазах опять рушится мир! Какой? А?.. Русский или
христианский? Кручинин говорит и показывает мне, что моя Родина тысячу лет
верила не так, шла не в ту сторону!
– Путь – это жизнь, Ждан,–
попыталась вступиться Варя.– Со временем дорога незаметно превращается в хорошо
обжитый дом. Можно не только идти, можно просто жить. Здесь и скрыта великая
приспособляемость русского народа, спасающая его в любых испытаниях. Ты сам
историк, Ждан, и знаешь, сколько раз под видом лекарства русским давали яд.
Хазары, монголы, евреи, европейцы – все они просчитались в дозах. То, отчего
издохла бы какая-нибудь Франция, России шло только на пользу! Размеры. Душа,
если хочешь…
– Как, как он меня, однако,– совсем
не слушал ее Ждан.– Тысячелетие православной веры – псу под хвост! Чистейшей,
самоотверженной веры, бескорыстной и созидательной! Сергий Радонежский, Серафим
Саровский, русские иноки и старцы, народная культура, которая вся, вся из
православия! Достоевский писал, что без православия он русского человека не
любит. А здесь – пожалуйста, какой-то провинциальный художник-любитель, пусть и
талантливый, все бреет наголо… Я уверен, Кручинин ко всему еще и круглый
невежда, не знает ни православной церкви, ни христианства вообще, Библии не
читал.
– Именно так и нужно действовать,
если хочешь уничтожить зло! Ни в коем случае нельзя внедряться в быт этого зла.
Даже очень убежденный человек всегда восприимчив к обыденности. Выходя из
сумасшедшего дома, я, честное слово, немного пожалела о прошлой жизни.
– Все это – маразм,– опять не слушал
ее Ждан.– Ничего мне ваш гений не доказал. Ни своими картинками, ни своими
речами. Я буду, как был, анонимным христианином…
– Ты Колю Баева помнишь?
– Что?– Тотчас же отозвался Ждан.
Прежние ее замечания все были по поводу, скользили в стороне, имя же выскочило
из прошлого, как приманка:– Кого?
– Колю Баева, комсорга Академии…
рыжая бороденка, глаза, как у кобеля…
– А-а-а… Что ж его помнить? Так,
дрянь небольшого размера.
– Может, и небольшого. Я вдруг
вспомнила, в одной компании, давно, выпивший он кричал воем, что он не только член
партии, но и анонимный христианин. Как говорится, смесь грузина с чемоданом.
– Ну, и к чему это?– Несколько
протрезвел Ждан.
– Раньше я очень мало знала о том, с
кем ты общаешься, живя в Ленинграде, теперь и подавно. Я уверена, что круг
твоего общения не изменился, даже сузился. Уже заметно, как он душит тебя. Все
эти Маровихеры, Нурдулды, Маи и им подобные, они ведь не дружествуют с тобой, а
используют тебя, особенно когда делают что-то с виду совершенно бескорыстное.
Не спорь, пожалуйста, ты ходишь по кругу, твоя среда тебя стреножила, вместо
того, чтобы подстегивать, она путает каждый твой шаг. Мысль – всегда впереди.
Надо поспевать, она не будет ждать Ждан!
Ее уверенность охолонула его
разгоряченную выпивкой и спором душу, сделалось нестерпимо стыдно от того, что
многое было угадано верно.
– Нет уж, позволь мне быть самим
собой,– с мужским упрямством стоял на своем Ждан.– Я не выбирал себе друзей,
так сложилось. Люди, о которых так недоброжелательно ты говоришь, допускаю, не
лучшие образчики человеческой породы. Ты еще ничего не знаешь… Но нужно уметь
учиться на плохих образцах! Я, например, выучился у них терпимости, избавился
от навязчивой идеи антисемитизма. Она всегда превращала меня в ребенка,
которому какие-то злые силы не дают свободы действия. Хватит, вырос, я хочу
отвечать за себя сам! Довольно русским плевать на зеркало.
– Кривые зеркала даже проще делать,
чем правильные.
– А?..– Он все более тускнел,
чувствовалось безразличие к собственным словам.– Какая разница, кривые ли
правильные, объективных все равно нет! Важно осознать, что мы, русские, в
собственном доме, для самих себя не способны создать сносные условия
существования. Уже за тысячу лет перевалило!
– Ты знаешь, что такое – экология?
– Ну, это… природа, цветуёчки, дубы…
Все вместе.
– Дубы?.. Эх ты искусствовед! Эко –
по-гречески и значит – дом, о котором ты только что помянул, а экология –
наука, открывающая связи, видимые и невидимые. Между человеком, животными,
тайгой; между морем и небом; между производством горшков и громом. Все в мире,
оказывается, крепко-накрепко зависит друг от друга. То, что мне сделали в
психбольнице выкидыш, я верю, породит в будущем катастрофу! О, как там будет не
хватать моего сына!– Сорвалась она на мгновение, тут же перемогла себя.– А ты –
взрослый, почти сорокалетний ребенок в доме, который занимает одну шестую часть
земной суши, надеешься построить все так, будто остальных пяти шестых не
существует… Это невозможно, Ждан! Здесь способна навредить даже добрая воля,
если б она была, а уж злая… – и безнадежно махнула рукой.
С чрезмерным вниманием проследил
Ждан, как опала ее рука. Усталость бессонной, нервной ночи, доселе, словно
забывшей о нем, вдруг опамятовала, зыбучим мешком легла на плечи. В щедро
сбрызнутые ночной росой лопухи, под ближайший забор присел он и откинул голову
в небо. Оно было бесцветным и холодным, высокий ветер, как пенку с молока,
сгонял с него облака за горизонт.
– Э нет,– Варя скоренько подхватила
его под руку.– Вон наш дом. Видишь? Совсем немного осталось. Уже поздно, то
есть слишком рано. Пошли… Пошли… Вот так…
4
Неумолимый, потому что сами его
назначили, наступил день отъезда, возвращался Ждан в Питер, кончать одну жизнь,
начинать другую. Как вместе решили.
На вокзале нужно было быть в шесть
вечера.
С утра Варя, видом даже спокойнее,
чем всегда, запорхала по дому, в каждой комнате находила она что поправить,
перестелить или сдвинуть в сторону. Часто бегала на кухню к рукомойнику, мокрой
ладошкой проводила по глазам и опять улыбалась.
Ждан курил, зажигал новую сигарету
от предыдущей, торчал у окон, выходил за калитку на улицу, жадно глотая тяжелый
влажный воздух подходящего к городу дождя. Захотел поговорить с Бернгардом
Антоновичем или Еленой Дмитриевной, но они и прежде почти невидимые, именно в
тот день, чем свет куда-то ушли. Варя вздохнула.
– Родителям, милый, тяжелее, чем
нам.
– С чего бы это,– ревниво вскинулся
он.– Тут вся тяжесть на нас одних ложится, а у них впереди ясная жизнь.
– Ясная смерть, не забывай! Ты об
этом наверняка никогда ни думал. Родители, я имею в виду тех, кто заслужил это
звание, старше других людей в два раза.
– Что за новая арифметика?
– Ничего не новая. Очень старая.
Древняя. Смотри холостяку – пятьдесят лет, тут ни убавить, ни прибавить, так
оно и есть. Отцу или матери в их пятьдесят, если по совести считать, будет сто.
Ждан смотрел на нее с настороженной
нежностью:– Не понимаю.
– У матери и отца дети выросли. И
они вместе с ними! Умножать на два умеешь?
– Сократ где-то говорит, что
философии его женщина научила. Забыл, как звали… Не ты ли вдруг?
– Женщина всему научить может, но
делает это только, когда любит…
За обедом кусок не лез в горло.
Попили чаю. Потом посидели перед домом на лавочке. Воздух все влажнел и
влажнел, небо пепельных тонов, клубясь, почти ложилось на крыши окрестных
домиков, дождя все не было…
– Пора!
На вокзале она комкала ему ледяными
пальцами отвороты плаща, но говорила спокойно, и глаза были чисты.
– Очень я боюсь за твое постоянное
окружение… Коля Баев… Маровихер…Ну да здесь ничего не поделаешь! Будь, что
будет… Заклинаю, Лену свою, Михайловну, не смей обижать! Она ни в чем не
виновата… Приедешь – еще раз все хорошенько обдумай. Ради бога не спеши.
Увольняйся, выписывайся из города, выполняй все формальности, какие
потребуются. Мы за это время подыщем тебе работу в Шадринске, приедешь на все
готовое… Обо мне не беспокойся. Я больше ждала! Я этому научилась. Я это умею
делать – ждать…
Перекрестила, поцеловала.
Закряхтел поезд колесами, и
наконец-то, накрыл Шадринск мелкий, едва видимый дождь.
Уехал Ждан.
Комментариев нет:
Отправить комментарий