Глава седьмая. Сумасшедшая
1.
В который уже раз возвращался Ждан
Истома из ежеквартальной командировки в ставший родным Питер. В его нынешней
работе распространителя произведений ленинградских художников по всей России
это, пожалуй, было, самым приятным. Трепетно предчувствовалась встреча с
городом, его улицами и каналами, всегда неожиданным, щедрым на блеск солнцем,
ни на что не похожим воздухом, с примесью бодрящей гнильцы и свободы.
Поезд гнал из Ростова-на– Дону.
Стояла над землей сентябрьская ночь. Ему не спалось, и он стоял в тамбуре, курил,
пустыми глазами глядя на залитое дождем стекло. Прогнулось над Россией небо,
что-то прохудилось оно, вторые сутки протекало, неустанно, равнодушно. Сыро и
знобко было Ждану в железной коробке тамбура…Но не уходил. Перекатывались в
голове какие-то округлые, необязательные мысли. Не ладилось у него с его Еленой
Михайловной. Точнее, было одно ровное отношение, ни к чему не обязывающее, как
у посторонних… И не беременела она отчего-то… “Мужчины всегда думают о
женщинах, женщины с мужчинами поступают, как бог на душу положит… Женщина?
Женщина! Она потому так и льнет к искусству вообще, всякому, что и в картинах и
в стихах, прежде всего чувствуя очередную попытку обольщения. Можно ли
представить женщину – отшельницу, ушедшую от мира? Пожалуй, нет. Ей с самоё
собой нечего делать. Ей нужно сопротивление, обожание, угнетение, словом –
общение, соприкосновение, хоть скандал, хоть объятие!” Думая так, Ждан вовсе не
подразумевал конкретно свою Лену. Да, она вызвала у него эти мысли и тотчас же
исчезла, уступила место женщине обобщенной, то бишь никакой. Понятно, что-то
здесь явно не так!
Он все вглядывался в ночь за окном,
и та отвечала ему своим сплошным, мокрым и тяжелым взглядом.
Несло мимо окна пухлое, бесконечное
пространство, разряженное кое-где далеким, ненастоящим светом, и от этого тоска
мелко грызла душу, подступала к горлу. Вечный вопрос – “Зачем все это?” –
обступал кругом. В армии служил… На кой шут? В Академии художеств учился… На
кой шут? Ну, женился… На кой шут? Теперь мотаюсь по стране, пристраивая в
райцентры безликие бюсты Ленина… Какого черта? Если разом оживить все памятники
Ленину, стоящие по России, случится демографический взрыв. Власти не будут
знать, что делать с полчищем пожилых лысых бородачей! Тьфу! Призвание нашел!
Судьбу выбрал. Инспектор-искусствовед. Несу народу искусство: заказную халтуру
спившихся от легких денег скульпторов и живописцев. Ну, еще бы! Ляпать по
клеточкам портреты членов политбюро и в тысячный раз ваять безликую фигуру
вождя – это тебе не “Видение отроку Варфоломею” создавать. Само идет, успевай
только деньги получать.
Она – жизнь даже не казалась сейчас
Ждану потерянной, ее просто как бы и не было, не находилось ей места в тех
деляческих отношениях “ты – мне, я – тебе”, что возникли как-то незаметно, но
установились накрепко. К секретарше начальника без плитки шоколада – и не думай
соваться. Сам начальник уже будет выжучивать процент от суммы, отпущенной на
оформление объекта. Пока еще – пять процентов, но по глазам видно, что скоро
затребует – десять. Как это все получилось? Откуда вдруг взялось на русскую
землю? Со страной вообще творилось нечто тихое и страшное. Казалось, правит
народом некий дремлющий бес. Брежнева показывали по телевизору на большие
праздники. Накаченный жизнерадостными лекарствами, он исправно шагал, куда
требовали обстоятельства и гуняво произносил соответствующие здравицы. Все.
Более верховная власть ничем не проявлялась. Лукавая и злобная бестолочь Хрущев
лез во всякую дыру, но его похождения хотя бы происходили на глазах у народа,
сейчас же, чувствовалось, в безмолвии злоумствует какая-то особо гнусная сила.
Нет, это не перед рассветом сгущается тьма, это наступает ночь вроде полярной.
С откровенным омерзением вспомнил
Ждан: из барственной Москвы, заплывшей нездоровым жиром сплетен, ползли осклизлые
слухи о подлой смерти генерала Цвигуна, выжимавшего деньги за экранизацию своих
мемуаров, о грязи вокруг бриллиантов, которую развела охочая до них дочь
Брежнева, Галина, наконец, о ее романах, равно далеких и от приличий, и от
любви… Запах бесстыдной помойки!
Власть может быть только чистой.
Если этого нет, она превращается в похабное насилие! От Сталина на даче остался
старенький маршальский мундир да пара ношеных валенок. От нынешних – да! Будет
о чем поскандалить многочисленным наследникам. Очевидно, в Кремле годы напролет
такая же, как нынче, темень, угрожающе бесформенная.
Но объятая тьмой природа не пожелала
поддержать Ждана. Именно на последней мысли тамбур, где он ежился от
промозглости, залило реденьким, но ровным светом, имевшим ясные, твердые
очертания. Они поравнялись с другим поездом. Оба состава замедлили ход, и на
мгновение Ждан ощутил неизъяснимое, парящее, отрывающее от земли впечатление
человека, попавшего в полосу соприкоснувшихся скоростей. Он отчетливо видел
окно противоположного вагона. На нижней полке, облокотясь на столик и глядя
вглубь купе, сидела Варенька. Он хватил кулаком в стекло перед собой. Между
ними было метра два. Параллельный поезд дернулся, и Варенька исчезла.
Через час Ждан вырвался из своего
вагона на харьковском вокзале. Ему повезло – шла посадка на поезд “Харьков –
Хабаровск”, как раз и шедший через Шадринск.
2
Собранный из разнокалиберных
вагонов, поезд “Харьков – Хабаровск” громыхал, лязгал, скрипел, взвизгивал,
стонал и задыхался. Торопиться ему было некуда, расписание отпускало ему на
маршрут неделю. А он еще и опаздывать любил.
Ждан старался не думать о том, к
кому он едет. Просто в Шадринск, в котором он был последний раз год назад.
Гостил десяток дней, и те едва выдержал. Матери с теткой дали квартиру в новом
районе, и рухнуло очарование детства и юности. Новостройка, кругом кучи
строительного мусора, земля без единого клочка зелени, совершенно космический
пейзаж. Их старую, такую любимую, хатенку снесли. Он бродил по городу, как
приезжий. Один единственный раз встретил полузнакомого парня. В сумерки
несколько раз прошел мимо дома Гриммов. Только из одного окошка рядом с кухней
сочился тусклый свет, но ни тени на занавесках… Уехал без всякого сожаления,
словно не у матери гостевал, а был в командировке…
Бог его знает, сколько
прокантовавшись в пути, оказался в Шадринске Ждан около полуночи. Пронзительная
прохлада заставила его поднять воротник плаща. Он решился идти пешком, отсюда
до Гриммов было около часу обыкновенного хода.
Со времен его юности город сильно разросся;
невольно ускоряя шаг, в одном месте он вспомнил кратчайшую дорогу по тропке
через пустырь, двинулся- так и заблудился среди домов нового района. Выбираясь
наобум, всякий раз делал крюк, чтобы обойти встречных. Почему-то казалось,
должны попасться знакомые и, услышав, как безнадежно бьется в груди его сердце,
непременно помешать – вызвать скорую, отправить в больницу. Так, петляя, он
вышел к дому Гриммов не как обычно, вдоль по улице, а каким-то проулком, и
проскочил его, тем паче, что огня в окнах не было. Впереди маячил фонарь,
который не рассеивал ночь, а, напротив, сгущал тьму, и в качающемся его свете
двигалась навстречу Ждану фигура, которую тоже надо было обойти. Руки мерзли.
– Долго же ты искал меня Ждан –
сказала фигура.
Он остолбенело глядел на нее. Как
быть, если у знакомого тебе до последней черточки облика отняты кровь, тепло,
свет глаз и оставлено одно холодное внешнее сходство?
– Такого не может быть,– вслух, сам
себе, сказал Ждан.
– Может.
И тут он понял:
– Варенька…
– Я,– усмехнулась она по-новому: без
ее крови, тепла и света.
Как, однако, зябли руки.
– Два года как!– И тронула его
дорожную через плечо сумку:– Ты с вокзала или на вокзал?
– Проездом,– дернулся он.– К тебе! Я
увидел тебя из поезда в другом, встречном. Понял, что ты возвращаешься, все
бросил и сюда!
– Это два года назад?– Подлый свет
фонаря клал на лицо ее жесткие, словно вырезанные из бумаги тени, вокруг глаз
они легли двумя овалами, как новогодняя маска.
– Да вчера… – или позавчера… – Он
взял ее за плечи и повернул в другую сторону. Подлая бумага ушла с лица, но
прежняя Варенька не вернулась. То бишь, да, это была она, ее лицо, брови, нос,
но глаз… таких глаз у нее не должно быть. Не должно!
– Спасибо,– она повела плечами,
освобождаясь от его рук.– Этот свет меня старит.
– Варенька! Ты жива? Я спрашиваю, ты
жива?
– Знаешь,– она из кармана плаца
достала папиросы, привычно закурила.– У нас в саду есть беседка… Раз уж ты был
способен вчера увидеть меня в поезде, когда я уже два года живу дома, посидим,
поговорим.
– Варенька,– обнял он ее.
– Варвара Бернгардовна,– произнесла
она так, что его объятие само собой распалось.– После дурдома – пенсионерка.
Живу с престарелыми родителями… У меня постоянная бессонница… И по ночам я
часто гуляю одна подле дома…– Последние слова ее были едва слышны, казалось,
она выговаривает их, прощаясь, уже на ходу, в отдалении, а была рядом.
В беседке, заваленной палым листом,
Ждан сбросил сумку, сел и, не стыдясь, застонал:
– Что? Что они с тобой сделали?
– Со мной? Ничего,– лицо ее,
освещаемое папиросой, продолжало быть на расстоянии.– Я – величина социально
почти не различимая. Зачем им со мной что-то делать? Обычная профилактика. Ты
лучше расскажи, что сделали с тобой.
От бессилия пробиться к ее пониманию
он не находил слов:– Ты… Ты – хуже стены.
– На этом и держится весь мир,– как
ребенку объяснила она.– Потому вокруг нас все так надежно.
– Я понимаю… Ты не можешь простить,
считаешь, что я тебя предал. Я тогда чуть с ума не сошел, хотел самоубиться. Я
эти чертовы инстанции прошел! В твои надежные стены головой бил! Встречался с
твоим отцом…
– Не надо. Он просто написал тебе
письмо.
– Разве?– Полуоткрыл рот Ждан.
Прошлое не застывает камнем, свершившись. Покуда мы живем, живет и оно,
сообразуясь с нашим днем. Ждан был уверен, что встречался тогда с Бернгардом
Антоновичем, а не читал его письмо.– Прости…
– Ой-ой-ой!– Она ткнулась лицом в
его плечо и только слышно было как кусает себе губы, давясь слезами, перемогая
себя из последних сил, чтобы не завыть по-волчьи от боли здесь, в родном саду,
где прошли и детство, и юность, где стояла теперь ее безысходная женская
зрелость.– Ой-ой-ой!
И даже погладить подогнувшуюся
бессильно руку, даже коснуться рассыпавшихся волос ее не осмелился Ждан. Рядом
с ним изводила муку свою равновеликая жизнь. Самоценная. Незнаемая. Жизнь
Вареньки, Варвары Бернгардовны, пенсионерки после дурдома. Прежде –
мечтательницы и искусствоведки, антисемитки и сталинстки, его, Ждана Истомы,
счастливой возлюбленной, ждавшей, ждавшей от него ребенка. Недождавшейся.
– Ты меня прости,– подняла, наконец,
она на него свои глаза.– Ты. Я ведь адрес твой давно узнала и запретила,
запретила тебе писать. Я хотела, сознательно хотела, чтобы ты жил и мучился!
Ждан заторопился с ответом. То не
было слов, вдруг оказалось с излишком. Далее был не разговор, не беседа… Каждый
рвался рассказать о своем, а выходило общее. Никто не мог закончить начатого. И
ничто не повисало в воздухе. Не было меж ними бесконечных: а помнишь? помнишь?
Жизнь провела меж ними такую выверенную черту, после которой подобное было бы
смешным. У них часто мелькало: понимаешь? И если кто-то в ответ замыкался на
мгновение, другой подробно и настоятельно объяснял, что он хотел сказать, что
имел в виду. Женщина здесь всегда опережала мужчину. Она много старше Ждана
стала, Варвара Бернгардовна Гримм. И Ждан был в недоумении как же ее теперь
звать? С первого дня знакомства наяву или мысленно все: Варенька да Варенька… А
сейчас? Варенька совсем не подходит. Варвара Бернгардовна – смешно! Варя. Да,
пускай она будет – Варей.
А разговор кипел, уже бледнеть стало
небо, но высказанного не хватало крайне. О своем пребывании в “психушке” Варя
так сказала:
– О большом, которое берет тебя
всего, без остатка, много не наговоришь. Я теперь понимаю, отчего так
немногословны фронтовики. Только, упаси боже, я не сравниваю наши фронты. Но
вот, например, ураган. Вот – прошел. Можно, конечно, посчитать убытки… А то,
что чувствовали уцелевшие, когда на куски разносило их дом?.. Нет, Ждан, это
для жестоких подростков любопытствовать, что да почему! Но если все-таки
хочешь, жизнь в сумасшедшем доме точно такая же, как и везде. Просто крепче
заварена!– И как мать положила ему руку на колено.
Он сразу же откликнулся:
– Без тебя некому было сказать…
Действительно, что со мной сделали? Я в прошлом году поехал к матери, в
Шадринск…
– Ты в Шадринске, Ждан.
– И это ты замечаешь! Да, я
временами забываю, где я, в последнее время езжу как одержимый… Послушай, я же
несколько дней дома не был. Мои теперь не там живут, в новостройках,
двухкомнатная квартира, мама, тетка… Я не мог. Две недели еле выдержал. Они мне
чужие!
– А ты им?
– Ну да, да,– он растерялся, полез
за сигаретами. Вроде совсем несложно, они мне – чужие, а зайди с другой
стороны, мыслитель. Ты, что ли им – родня?
– У нас монашенка одна была,– жестко
тронула гримасой угол губ та, что была Варенькой.– Такого вот росточку
бабонька. Что б ни случилось, она всякого простит. И убийцу, и насильника, и
клятвопреступника… Сверху посмотрит на то, что произошло, сбоку зайдет, из-под
задницы, прости меня, глянет, найдет оправдание. Как есть вьюн! Круть-верть,
верть-круть! Всепрощение – не вера, а обычный комфорт! Ненавижу! Ты мне,
прости, сейчас очень ее напомнил.
– Да почему вдруг?
– А потому! С матерью ты согласился,
что она тебе – чужая, со мной, что ты им с теткой – чужой. Всегда соглашаться –
никогда правды не видать! У нас в мире добро в единственном числе ходит, пора
понять! Это у зла нулей не счесть! И супротив Бога сумей встать, и супротив
матери, тогда, может, увидишь, где, она, правда начинается! Нет, мягче ты стал,
Жданушка, подслеповатее!
Ждан и не подумал обижаться.
Разговор шел, а не богемный треп. Варя и всегда была такой, где другие девицы
лишь разыгрывали интерес, хихикали, она, в самый корень рубя, видела, что
откуда. Он сказал:
– Мы все живем сейчас по-хемингуэйевски,
каждый сам себе – остров. Ты не думаешь, что твой клочок суши захлестнуло?
Тихая улыбка проступила на лице ее:
– Жданушка, Жданушка, у меня не
остров, у меня – смотровой пост. Наблюдательный. Мне не нужны звезды, карты и
социологические опросы. То, что происходит в одной точке, поставленной в
одинаковые условия среды, происходит одновременно и во всех остальных, сколько
бы их не было, где бы они ни находились. Я возьму нашу семью. Слушай
внимательно! Старшее поколение – папа с мамой – на пенсии и недовольны жизнью.
Следующее поколение – мы. Старший брат, Егор, погиб в автомобильной катастрофе,
я думаю, его убили. Средний, Шурка, воюет в Афгане, но пишем мы ему по месту
прежней мирной службы. Теперь я. Меня оторвали от учебы, насильственно, по сути,
содержали в психиатрической лечебнице, затем так же насильственно исключили из
жизни вообще, посадили на пенсию, как на цепь. Ты не смущайся такими
крайностями – убийство Егора, мой дурдом. Они легко заменимы, обыкновенных
смертей и болезней полно кругом. Итак, что получаем в итоге. Мои родители –
недовольство, братья – ложь, я – насилие. То, что я нашла в моей семье, так или
иначе, распространяется на все семьи. Страна живет недовольством, ложью,
насилием. Вот тебе Россия в начале восьмидесятых. Ты вдумайся, можно жить
недовольством, ложью, насилием? И я говорю: нет! Стало быть, жди кризиса! А они
думали, вот, мол, сделали Вареньку Гримм сумасшедшей, прогнали ее из Академии,
исключили из жизни… Знать она ничего не будет, видеть ничего не сможет! Как
же?!
Ждан, подавленный, молчал. А он так
гордился, что живет в Ленинграде! Там, дескать, центр всего! Там – культура,
философия, искусство. Все новое может начаться только в Москве или Ленинграде.
Он еще ездил по всей стране в дурацкие, плодящие халтуру, командировки.
Полагал, что видит и знает, куда выше среднего. Полагал, что анализирует и
сопоставляет!.. А все, душа из него вон, и проще, и сложнее… Он совсем забыл,
что приехал к Вареньке Гримм не для отвлеченных споров, что любит он ее
по-прежнему- вылетело у него из головы. По-детски он обиделся, топыря губы и
глядя в землю. Варенька легко коснулась его головы, пальцы словно протанцевали
со лба к затылку и легли на плечо. По-женски быстро и точно она поняла его.
– Я не умнее тебя, Ждан,–
просительно произнесла она.– Меня насильно научили: если отнят нож, рви зубами.
Это ведь относится и к умению мыслить…
Он поднял голову. В улыбке у него
разом блеснули и глаза, и зубы.
Дорога, отчаянное ожидание невесть
чего, нервы – он посерел, затемнился лицом, только каменно светились скулы. И
вот сейчас это плотно сбитое, туго перехваченное морщинами мужское лицо, тяжко
оживая, говорило ей: я люблю тебя! Сколько сил моих есть. Так люблю, что боюсь,
как бы не остановилось сердце. Я буду любить тебя всегда. Кроме моей любви к тебе,
нет у меня ничего!
Он близко увидел ее доверчиво
распахнутые глаза. Они просветленно покоились на своих неведомых опорах, и муки
пережитого не было в них.
Осторожные губы их неуверенно и
неумело встретились. Они хотели просить прощения, глупые, они, губы, хотели
одной милости. Но зрелая страсть переполнила их неутоленной кровью…
А стало совсем уже светло. Небо
прозрачно и осторожно порозовело. Клочьями расползался туман, путаясь в
малиннике. Острая прохлада перехватывала дыхание.
Бернгард Антонович с палочкой вышел
покурить на зады дома. Он увидел в беседке свою дочь и Ждана и повернул назад.
Вышел за калитку, бережно опустил себя на лавочку. Курчавилась под ногами
пропыленная трава обочины. Невдали недавно повешенный по требованию жителей
фонарь еще горел дурацким в свете дня электрическим огнем.
3
Ждан не пошел домой. Ни всегда
исплаканных глаз матери, ни теткину тень на кухне не смог бы он сейчас видеть.
Неделю прожил он в доме Гримов. С Варенькой, Варей, Варварой Бернгардовной. Это
было и как сон, и как явь. Как то единственное, ради чего собственно и изживает
себя жизнь человеческая.
Тихо было во всем доме и прохладно.
Старики-родители поскрипывали где-то в отдалении половицами, заполошно
взлаивали иногда собаки, и ломился в окна с рассвета птичий щебет.
Он просыпался от ее взгляда и
целовал его.
Вместе они молчали, перелистывали
какие-то книги, спорили, слушали музыку по радио, пили бесконечный чай. Одного
обоим нисколько не хотелось – выйти в город, появиться на людях. Скрепя сердце,
ходили лишь в ближайший магазин за едой, стыдно было бы просить об этом
стариков.
Ждан и удивился, и обрадовался.
Ничего Варя не потеряла за прошедшее по ней без жалости время. Не изменилась и
себе не изменила, ни от чего не отстала. На отсталость скорее мог бы пожаловаться
он. Ленинградская богема, среди которой ему довелось жить в своих запросах была
проста, как поставленный на откорм хряк: выпивка, кто с кем спит и,– а не
гениальнее ли Маровихер Иосифа Бродского? Всего остального для них, как и не
было. России не было. Сразу за городской чертой начиналась для них Америка.
Варя ненавязчиво показала Ждану на
три толстые папки, оставшиеся после гибели Егора.
– В этой – черновики его
неоконченной книги “Политика переводится по-русски – справедливость”. Ты
вдумайся только в название! Именно таких слов не хватало советской политике с
самого семнадцатого года. Я прямо влюблена в это название. Как девочка, хожу и
повторяю. Оно одно мне многое объясняет в нашей жизни… Ты посмотри сам текст.
Он названию не уступает. Давно написан, совсем не устарел, а в других… Так…
Заготовки, заметки… Кстати, очень интересная переписка. Он, оказывается,
переписывался с множеством самых разных людей, ему писали отовсюду. Настоящая
большая почта народного заступника. Всем своим корреспондентам он старался
помочь, чем мог. К каждому письму подколота копия ответа и перечень
предпринятых действий. Как видишь, немецкая аккуратность иногда весьма
полезна,– она внезапно застеснялась невольного самохвальства и скоренько убрала
что-то с его лица ловкой ладошкой.– Сам посмотри. Хорошо?
Название и Ждана сразу же взяло за
душу. Политика по-русски значит – справедливость, повторил он про себя, Да, в
нескольких словах самая суть тысячелетней русской цивилизации – Справедливость!
За что сражались и умирали русские воины всех времен? Да господи, мертвецы
воскресали ради этого слова и занимали царский престол! Пики мятежных казаков
рвали на куски младенцев! Справедливости служил Святослав, говоря – иду на вы,
справедливости присягнул Иосиф Сталин, оставивший сына умирать в неволе! Здесь
и Стенька Разин, и Емелька Пугачев, и батька Махно.
Ждан развязал тесемки. Пачка бумаги
в папке пожелтела и стала на вид ломкой, уголки завились трубочками. Немецкая
аккуратность у Егора перемежалась русским спехом, ради дела. Часть листков была
отпечатана, а часть исписана от руки, разными чернилами и совершенно
невозможным почерком. Как его только Варя разбирает? Ждан взял наугад
машинописную страничку.
“Рано или поздно Россия придет к
вопросу Веры. Его оттачивает время, и уже сейчас он способен пропороть любую
общественную проблему,– прочитал он, и сердце, поначалу споткнувшись, тотчас же
погнало: дальше, давай дальше:– Как бы не плакались нынешние ревнители древнего
благочестия, но православие полностью исчерпало себя к 17-ому году. Пусть не
как Вера, как обряд! Народ практически и не заметил отмены религии. Пресыщенные
больше яствами, чем духом, попы перестали кадить среди власть имущих. И что же?
Баба с возу, кобыле легче, таково было мнение подавляющего большинства. В
государственных кабинетах место, традиционно занимаемое церковью, безболезненно
оказалось пустым. Стало быть, оно не было святым, ибо свято место пусто не
бывает!
Я далек от мысли рекомендовать на
освободившееся место язычество. Место еще далеко не остыло. Новое, меняющее
весь уклад жизни, никогда не являлось на Руси в результате долгой и кропотливой
подготовки. Оно обычно приходило единым духом, по трупам, в крови и слезах,
садилось на место прежнего и разом делалось старым, готовым к свержению. Так
когда-нибудь случится и с Верой.
У Православия еще сохранились
немереные силы. Но меч его заржавел в ножнах, Вера погрязла во всепрощении и
смирении. Где это видано, чтобы у Веры не было врагов? Они были, есть и будут!
Именно враги и убедили пресыщенный и развращенный православный клир во всеобщем
миролюбии и благодушии. Вовсе не так! Православие всегда было врагом для
католиков, его духовную нишу всегда пытались пожрать внутренние ереси. Только
очищенное, омытое кровью Православие сможет вернуть себе право быть Верой великого
народа. Вера Осляби и Пересвета – не нынешняя Вера, когда к алтарю повлеклись
истерички и импотенты. Здоровым чувствам тоже нужен Бог! “Встарь сосуды были
деревянные да попы золотые; теперь сосуды золотые, да попы деревянные…”
Текст на этом кончался, но
многоточие оставляло надежду, что должны быть еще слова, может, самые главные…
Ждан стал тщательно перебирать бумаги. Нет! Нет, не то. Все не то! Мысли,
заметки, цитаты, наброски, задумки будущих статей… о чем угодно только не о
Вере…
– Я не ожидал! Тут… тут так
интересно,– обернулся он. Варины глаза все знали:
– Тебе попалась главка о Вере?
– Дальше. Что он думает дальше?
– Он уже больше ничего не думает
Ждан. Надо посмотреть внимательнее. Есть еще несколько главок. Да, ты не
заметил, что тот кусочек, который так тебя привлек – реплика из спора?
– Нет. По-моему, совершенно
самостоятельная мысль, просто не закончена.
– В том-то и дело, что нет. Я сама
недавно узнала. Наезжая к нам, Егор встречался и много спорил с одним местным
художником. Александр Кручинин такой. Юрьевич. Я недавно с ним тоже
познакомилась. Ему под шестьдесят, пишет лет сорок. Но, как это сейчас принято,
не член союза. Впрочем, он там и невозможен. Работает столяром… О христианстве,
о России он мыслит так, как я никогда не слышала.
– Здесь в Шадринске?
– Да, у нас в Шадринске. Ты ведь не
был дома тысячу лет. А раньше, Ждан, мы были детьми и дружили с детьми.
Взрослого, зрелого Шадринска ты не знаешь. Если бы не дурдом, не узнала бы и я.
Поверь, здесь много крупных, просто невозможных в столицах людей! Это не
случайность, это – закономерность. Пожалуйста, мы можем сходить к Кручинину, и
ты все увидишь сам. В среду он пускает к себе всех… Подожди-ка,– зардевшись она
скользнула в дверь и вернулась еще более смущенной, даже пристукнула его кулачком
в грудь:– Из-за тебя я потеряла счет дням, пришлось позориться, спрашивать у
отца… Среда, кстати, завтра. Пойдем?
Ждан, смеясь, обнял ее.
– Раз ты хочешь – закон, пойдем. Дай
я, еще посмотрю папки.
– Ради бога.
В двух других папках была разложена
частная переписка, оформленная по всем правила делопроизводства. К Егору
Бернгардовичу Гриму. Письма. Много. Самого разного содержания. То какие-то
сведения по истории края, то вдруг нелады с жильем или служебные притеснения.
После опять подробнейшие уточнения по истории рабочего движения на
дореволюционном Урале. У Ждана не было навыка читать чужие почерка, и очень
быстро у него зарябило в глазах, устал. Принялся укладывать бумаги в том же
порядке, как было. Скользнул на пол один тоненький конверт. Поднимая машинально
прочитал адрес: Ленинград, Московский проспект №… “Так это же в пяти минутах
ходьбы от моего дома!” Любопытствуя, вытащил из конверта сложенный вчетверо
лист. Только копия ответа. Зато отпечатана на машинке!
“Уважаемый Николай Анисимович!–
Писал кому-то Егор… Судьба Сталина - государственного деятеля и его роль в
истории России – далеко не одно и то же. Особенно ясно это стало после смерти
последнего, когда одни бросились чернить Сталина за несовершенные преступления,
а другие – безмерно восхвалять за действия, мягко говоря, ошибочные. Истина,
как Вы верно говорите, находится совсем в другом месте. Но до этого места как
раз и не дают добраться историкам, что, разумеется, только подтверждает наличие
в нашем обществе целенаправленной и могущественной силы, которой на руку
поголовное заблуждение в оценке исторического значения деятельности Сталина.
Здесь возможно множество интереснейших соображений. К сожалению, у меня сейчас
нет времени для написания развернутого ответа на Ваши вопросы, заданные в последнюю
встречу. В следующем месяце я непременно буду по делам в Ленинграде, конечно,
навещу Вас, и мы вдоволь отведем душу. На прошлом и современном. Хотя иногда я
не по-марксистки думаю, что никакой истории нет, есть одна современность
протяженностью в пять тысяч лет человеческой цивилизации. До скорой встречи.
Ваш Егор Гримм.”
Ждан выписал ленинградский адрес
себе в книжечку, спросил у Вари.
– Николай Анисимович? Из Ленинграда?
Интересуется Сталиным? О Сталине у Егора порядочно всяких заметок, но Николая
Анисимовича я не знаю. Честное пионерское.
Она улыбалась и напевала. Она рада
была донельзя. Ждан здесь, кричало каждое ее движение. Весь до последней
жилочки принадлежит ей! После всего страшного, что произошло, он любит ее
по-прежнему! Любит ее и все с ней связанное. Как он увлекся бумагами Егора,
которые едва не попали на свалку! Ждан не изменился! Она не изменилась! Они не
изменились! Ее глаза, лучась, исходили ровным нежным светом.
– Жданушка, вот теперь я
действительно схожу с ума. По-настоящему! От счастья ничего не знаю, кроме
того, что мы с тобой – это счастье! У нас в дурдоме сказали бы – неадекватное
восприятие реальности и назначили серию горячих уколов. А я поняла, что только
неадекватное отношение к действительности и есть жизнь! Ведь да?
Комментариев нет:
Отправить комментарий