Глава вторая. Простой советский масон
Впервые беседуя с Александром
Ивановичем Тверским, признанным рабби Ленинграда, решился Валериан Карасик на
два предложения. Разумеется, прежде обдуманные и сформулированные:
– Э-э-э… Александр Иванович! – К
этому “Александр Иванович” никак привыкнуть не мог вполне состоявшийся
искусствоведец. – Я ведь вам рассказывал о Варваре Гримм, той провинциальной
дурочке, возомнившей себя идейной сталинисткой и антисемиткой!
Есть реальная
возможность ее показательно покарать. У моей знакомой, очень хорошей, между
нами, знакомой, отец – известнейший психиатр, фигура союзного масштаба, с
большущими связями… Я с ним уже говорил, он согласен. А Гримм,– Валериан в упор
глядел на собеседника широко раздутыми ноздрями,– должна скоро сюда подъехать!
В командировку, а у нее здесь и любовник. Я вам говорю, ее даже обдуривать не
надо, она и так – дура, сама во все верит. Когда она будет здесь, я соберу
компанию, мы приглашаем ее и подначиваем, чтоб она разразилась своим
антисемитским бредом. Тогда, один телефонный звонок в психдиспансер, который
укажет отец моей знакомой – и все! Антисемитка будет публично изолирована от
здорового общества. Публично! А?
– Вообщем, неплохо. Надо подумать.
– Конечно, конечно, мы подумаем! И
еще, Александр Иванович. О Ждане Истоме,
с которым я учусь в одной группе в Академии художеств. Тоже, ха-ха,
искусствоведец, я о нем уже говорил. У него детский романчик с этой сумасшедшей
Варварой Гримм. Знаете, я с ним тут поближе сошелся в последнее время. Я вам
говорю, нужно вам с ним встретиться! Ха-а-рактер! Есть у этого гоя ха-а-рактер,
да и котелок на плечах варит! Если его вовремя направить в нужное русло –
ого-го-го! Александр Иванович, стоит, ох, не стоит, так стоит! Я вам говорю.
Александр Иванович щурился и хмыкал,
прятал ухоженные свои лапки в обширных рукавах пиджака, про себя думал:
“Доверчивыми ему кажутся аборигены, сами всему верят и котелки у них на плечах
варят! За тысячу лет русские христианство превратили в нравственную доктрину
самоусовершенствования! Марксизм, который был создан им на погибель, сделали
основой своего социального процветания! Западу и не снилась такая экономика!
Ничего себе – доверчивы! Это называется у них, себе на уме!” Лично “поступив”
Карасика на факультет теории и истории искусств Академии художеств, частенько
встречаясь с ним на протяжении нескольких лет, Александр Иванович Тверской
никогда ничего не ждал от мужающего на глазах гомельского искусствоведца. Он
все знал. Тот, кто некогда поставил младенцу Валериану древнееврейское клеймо –
гийар, знал свое дело. Тайная метка у Валериана как бы начинала правую бровь и
означала для умеющего читать, что носитель ее – человек гешефта, голый практик,
нуждающийся в идейном наставнике. Если метка ставилась у левой брови, она
указывала на духовную значимость меченого и требовала ему в пару искусного
делового исполнителя. Гийар, поставленный точно в середину междубровья, прямо
над переносицей, объявлял, что у рекомендуемого мысль и житейская хватка
развиты одинаково сильно и обещал своему владельцу отличную еврейскую жизнь в
любом государстве мира. Худо было только то, что гийаром метились одни
даровитые выходцы из простонародья. Наследники древних раввинских родов ни в
каких явных знаках своего избранничества не нуждались, все необходимое для их
могущества подготавливалось в тайне. Время доказало, что так надежнее всего.
…Что ж, за неимением гербовой бумаги
пишут на простой. Александр Иванович не требовал от жизни большего, чем она
могла дать. Превосходно, раз его подопечный не ждет, когда рак свистнет и роет
землю сам, по доброй воле.
Он сделал Карасику удовлетворенное
до свидания.
…Это было то еще явление – Александр
Иванович Тверской, ровесник двадцатого века, и так далее, и тому подобное! В
поношенном костюме не по размеру, с головой и лицом, сплошь заросшими диким сивым
колтуном, умевший ходить с особым балетным шиком, точно катясь на роликах, а не
передвигая ногами, потому и носились им безразмерные штаны, на человека вообще
походил он еще меньше, чем это могло показаться с самого короткого взгляда. Он
был обыкновенный советский масон.
2
Иосиф Сталин обладал редчайшим
зрением. Поднятая его волей великая страна проходила перед ним, как по
бесконечной дороге. Он отчетливо видел, куда впадает голова людского потока, и
в тоже время ясно различал пропотевшие спины и сбитые каблуки замыкающих. Не
укрылось от его взора и масонство. Были проведены открытые судебные процессы.
Народный суд разбирал дела масонского “крупняка” – Радека, Бухарина, Зиновьева,
Каменева и многих-многих помельче. Стенограммы их допросов широко публиковались
в газетах. Они ошеломляли своим бесстыдством. Карл Радек, международный вор,
расфранченный карла с крашеными губами, подробно объяснял: в этой стране мы
образовывали бонапартистскую группу власти, у которой не было своего
финансового капитала. На деньги, поступающие для нас из-за границы, мы должны
были вернуть Россию к капитализму, и разделить ее! Таким образом, впервые за
многие сотни лет чешуя масонской змеи была явлена миру со всей полнотой
фактического доказательства. В борьбе с тысячелетней гадиной Сталин умело
использовал традиционные карательные методы масонства. Осужденные им масоны
изымались из жизни целыми блоками, со всеми личными и служебными связями, их
малолетних детей отдавали в детские дома и оформляли им новые фамилии, дабы
какой-нибудь, уцелевший от клана дядюшка не вырастил, следуя древним заветам
“вольных каменщиков”, змееныша из в общем-то невинного ребенка. Тогда
масонство, въевшееся в самую землю Советского Союза, как запах падали,
применило тактику “самодостаточного корня” – все его поверхностные, видимые
глазу организации были сознательно отданы на погибель, на “усечение сухих
ветвей”. Сладковатый запах гнили, однако, продолжал чувствоваться в свободном
воздухе страны. Со всех возможных трибун, к месту и не к месту заголосили речи
хитрейших мудрецов и малограмотных “знатоков”: масонства нет, никогда не было и
не будет, мировая общественность стала жертвой обывательских слухов. В
действительности современное масонство – лишь случайные сборища безобидных
мудаков, которые, облачившись в черные хламиды, жгут по ночам благовонные свечи
и читают друг другу чувствительные стишки о любви к ближнему. Впрочем, таких
тоже почти как уже и нет…
Александра Ивановича Тверского тоже
не было. Он прожил более семидесяти лет, не оставив за собой никакого
документального следа.
Своему главному врагу – государству
- Александр Иванович тем не менее всегда служил охотно и за долгую жизнь по
разным поводам написал чуть не сотню автобиографий. Все они были – ложь. Он
подробно описывал в своих автобиографиях людей, которых нет. За семьдесят лет
его подлинная жизнь растворилась в толпе им же самим созданных призраков.
Он вольготно со многими смачными
подробностями знал себя как славного потомка любавичских раввинов, жизненный
путь которому удобно приуготовлен целой вереницей уважаемых пращуров. Так же
убедительно помнился ему великий испанский Иерусалим в конце пятнадцатого века.
Конец этого злобного столетия принес евреям исход из Испании в тот самый
момент, когда вся страна, по сути, была уже покорена ими. В две недели армия
неизреченного бога Ягве была на колесах. Тверской всегда издевательски
относился к потугам ученых гоев понять евреев как нацию. Он знал, евреи не
нация, а армия, в другие страны они приходят не торговать и жить, но
завоевывать! Пока рядовые этой армии ссужают местному населению деньги под
высокий процент, их военачальники захватывают важнейшие государственные посты в
стране, обреченной завоеванию. Пятьсот лет в Испании все шло прекрасно, бог
избранной армии отвернулся от нее лишь в последний миг! В долгий и жестокий
позор облачено было изгнание. Всем темным нутром своим, по-бабьи обильно знал
Александр Иванович Тверской, как больно уходить из страны уже обетованной,
среди смуглых и черноволосых жителей которой так просто таиться солдатам армии
Ягве, сколько бы их не было!
Тверской никому не смог бы
объяснить, поступал он так сам или предметная память о давних поступках предков
сама вместе с кровью текла в жилах его. Он брал высушенную из тонкой кишки
животного жилку, складывая ее несколько раз, сучил, прижимая ногтем большого
пальца к мякоти указательного, затем на один конец жилки намертво крепил
крохотный кожаный мешочек с алмазами, а другой ее конец надежно закреплял за
крайний коренной зуб. Мешочек с драгоценными камнями проглатывался с куском
мацы и специальной молитвой. Теперь разбойные обыски были не страшны Александру
Ивановичу Тверскому. Он спокойно мог раздеваться донага, показывать срамные
части тела и разевать пасть. Достать же сокровища можно было в любой нужный
момент, достаточно было отойти в сторону и поковыряться пальцами в зубах.
В едкой пыли и грохоте тележных
колес, обмундированная в одинаковые рубища, с крепкими дорожными посохами в
руках, к северным границам Испании двигалась гражданская армия Неизреченного
бога Ягве. В пути она естественно разбивалась на легкие соединения по сотне
мужчин в каждом. На стоянках особые старики рассказывали о Польше, куда по
велению Большого кагала лежал их путь. По их словам, все поляки были
светловолосы и голубоглазы, что внушало глубокое отвращение, ибо сильно
осложняло завоевание, но все они были народом вздорным, склонным к постоянным
распрям, без царя в голове, это, напротив, внушало немалые надежды.
На любой современной карте мог
показать Александр Иванович Тверской ту большую дорогу, шлях близ польской
границы, где память его, а стало быть, и он сам, вкусила подлинного масонского
знания. Скопище евреев с нарочито нищенскими бебехами на повозках властно
остановил местный конный разъезд. Короткое время всадники на дорогих кровных
конях бесцеремонно разглядывали пришельцев. В седлах сидели они высоко задрав
колени, одеты были в короткие богатые и яркие одежды, головы у всех – чисто
выбриты, оставлена лишь длинная прядь волос на макушке, заплетенная косицей в
три ряда, она у всех свисала на глаза из-под отороченных мехом шапок.
Насмотревшись, всадники деловито отделили от обоза всех мужчин и отогнали в
степь. Спешились. К каждому еврею подходило двое мужчин. Один рукой в толстой
кожанкой перчатке, сильно бил еврея в лоб, другой принимал падающего в объятия,
переваливал через колено, засапожным ножом разжимал беспамятной жертве зубы,
грязной рукой лез в глотку и с радостным воплем вырывал из нутра мокрый кожаный
мешочек с алмазами. Все происходило так слаженно и быстро, что никто из
ограбленных и слова не успевал выкрикнуть. Видно было, что поляков кто-то
заранее подробно предупредил о том, каким образом перевозят евреи свои
драгоценности из страны в страну. В мгновение ока целый боевой отряд еврейской
армии, идущей на мирное завоевание новой земли обетованной, потерял свое
главное оружие – богатство и действительно превратился в тот безопасный сброд,
каким хотел только казаться.
Неважно, происходило это с самим
Александром Ивановичем или с кем-то из его отдаленнейших предков, но именно во
время жестокого, заранее спланированного ограбления на польской границе и
родилось у простого советского масона Тверского верное понимание того, что
значит для его народа-армии умение хранить свою тайну. Как, через сколько
поколений к нему, сегодняшнему, прокралась эта волнообразная тошнота, клещами
сжимающая горло при одном напоминании о предательстве. С самого, казалось,
рождения он уже твердо знал: предателю нет места ни во времени, ни в
пространстве.
Как масон, как могущественный “брат”
других, столь же могущественных “братьев”, Александр Иванович легко вмещал в
себя тысячелетний опыт комфортабельной жизни на чужой трудящейся шее. Для того,
чтобы эта жизнь текла изобильно и ровно, трудилось немало народу. Больше других
и куда постояннее, конечно, соплеменники – евреи всех толков, ашкенази, и
сефарды. Их доходы облагались регулярным денежным налогом, они выполняли самые
ответственные, тонкие поручения, а известно, например, какие горы надо
своротить, чтобы добиться копеечного повышения цен на те же школьные тетради в
период очередной денежной реформы. Гои – русские, татары, кавказцы и прочие
прибалты платили реже, проще и весомее: собственной единственной жизнью,
собственным, горбом нажитым добром. Так, ежемесячно Александру Ивановичу
передавалась очень крупная сумма в рублях: его доля за безукоризненный контроль
за всеми станциями переливания крови в Ленинграде и Ленинградской области. Он
следил, чтобы определенней процент крови, взятый у доноров-гоев, безвозмездно
поступал в еврейские общины северо-запада. “Для медицинских целей” оправдывал
эту религиозную аферу солидный, опять же поддельный документ с приличным
количеством печатей.
Ничего удивительного в подобном
положении вещей не было. Это был обыкновенный масонский расклад обязанностей,
каким, точно незримой сетью, было опутано все советское общество, в котором
официально масонство было запрещено.
Немудрено, что в накопленных за
нетрадиционную жизнь, сплошь в поддельных документах, потерял Александр
Иванович собственный день рождения. Что-то внутри подсказывало ему – весной.
Ссохшееся, костлявое тело его не терпело весенней привольной Руси. Завалов
отягощенного оттепелью снега на полях, могучего духа растелешенной земли,
пьяных апрельских туманов. С февраля начинал кукситься простой советский масон
в предчувствии скорых ветров, шальных и беспричинных, щедрых дождей,
неминуемых, как ремонт, ледоходов… А непременный птичий и детский щебет на
улицах?! Ему было бы по душе сразу, без долгого влажного перехода, очутиться в
сухом и жарком июле… Но не было еще у масонов подхода к тайным причинам
природного самодержавия. Приходилось терпеть.
Причина была для Александра
Ивановича Тверского всем. Он в грош не ставил и самые помпезные следствия. Те,
которым отвеку поклонялись народные толпы, те, перед которыми трепетала высокоумная
наука, те, от которых велось летосчисление. Следствия имели обыкновение
называться по-разному и писаться с прописной буквы: Рождество Христово,
Открытие Америки, Великая Французская Революция, Крымская война, Первая мировая
война, Вторая мировая война… Реакция на них была одна – равнодушие, столь же
естественное, как дыхание! Эти “пузыри земли”, говоря точными словами
антисемита Шекспира, ничего не значили для скромного советского масона. Если
какое-то событие открыто дозволено или, напротив, запрещено, стало быть оно –
следствие. Нужно искать настоящую причину. От означенного события она может
разделяться столетиями, быть выше его или ниже, неважно. Важно, что
человеческому обществу разрешается признавать и отрицать лишь те явления, чьи
причины надежно скрыты и извращены наукой. Особенно в этом преуспели, понятно,
науки гуманитарные, хотя в последнее время математики с физиками тоже показали,
что не лыком шиты, втирают очки сухо и деловито, приговаривая по-латыни, что
так, дескать, и было. Объявили, например, на весь мир, что Эйнштейн – гений,
потому что открыл теорию, которую никто понять не может и которая практически
не нужна! И – ничего, съели. Кстати, в этом случае причина и следствие
выступают на редкость наглядно. Теория Эйнштейна здесь – помпезное, разрешенное
следствие. Причина же – то, что Эйнштейн еврей! Вот вам: обыкновенный
местечковый дурачок с лягушачьими губами и поломанной скрипочкой подмышкой взял
да и “обул” всех гойских академиков и ученых! Разбирайтесь теперь, что в его
теории относительнее относительного!
Когда человеку за семьдесят, ему
подчас трудно отличить пережитое от многократно передуманного. Тверской тут не
был исключением. В некоторые эпизоды собственной жизни он и сам почти не верил.
Нынче – волосатый ветхий старичок в старомодной одежде, неуверенно переходящий
Малый проспект Васильевского острова, а поди ж ты, несколько лет провел на
морской службе, запросто управлялся с парусами… У него тогда была престижная
для тридцатых годов якобы прибалтийская фамилия… Дай бог памяти! Дробнис! Да –
Арнольдас Дробнис. Документы и форму ефрейтора ему выдал в Тарту “брат” Шейнис.
Приодетый столь солидным образом “брат” Дробнис едет в Финляндию. “Братья” ему
находятся и там. В пасторской канцелярии города Гельсингфорса они выдают ему
паспорт на имя Аймо Кюльпенена и спешно отправляют в Минск. Из Минска во
Владивосток по железнодорожному воинскому литеру… Да. Такие концы только
молодости под силу! Вот, что он делал во время этих перемещений, запамятовал
начисто Александр Иванович Тверской, тогда Аймо Кюльпенен. А теперь этого никто
не узнает, его “братья” по масонскому ордену документов не оставляли. Но –
далее… Эх, пути-дорожки. Во Владивостоке нынешний Александр Иванович Тверской,
тогдашний Арнольдас Дробнис, по паспорту – Аймо Кюльпенен, нанимается кочегаром
на судно “Тула”. Кто за него кидал в топку уголек, сейчас не вспомнить. Рейс
Камчатка – Япония и обратно. Потом – Архангельск, откуда Аймо Кальпенен
матросит уже на американском судне в Нью-Йорк… Хорошие все-таки были времена,
здоровья хоть жопой ешь, повсюду новые женщины, что делал – забыл! В Нью-Йорке
завербовался в американскую армию, стал Валентином Арнольдом! Год прослужил.
Хотел вернуться в Финляндию, но попал в Южную Америку. Романтика, как сейчас по
радио кричат; нанялся парусником на парусное судно, пришел в Буэнос– Айрес,
оттуда – в Шотландию. Да, где-то там, может в Буэнос– Айресе, может, в Глазго,
месяцев пять-шесть пришлось в тюрьме отсидеть. За что – не вспомнить, конечно!
Кажется, что-то связанное с казенным имуществом. Впутали по молодости! Но –
ничего, “братья” помогли. Не оставили. Освободили и отправили в Лос– Анджелес,
в Калифорнии. А там – русские товарищи из американской масонской ложи, общество
технической помощи Советской России… И – опять Россия. Новые документы… “Никакой
памяти не хватит на эти проклятые Фамилии!” Кемерово… Москва…
Александра Ивановича Тверского даже
в пот бросило. У-у-ф! А ведь примстился ему совсем коротенький кусочек из
прожитого, эдак года в три, не более! Нет, с этими воспоминаниями можно прямо
Александром Дюма стать… Ну их к чертям собачьим!
Топорщась кабаньим частым волосом,
возраста преклонного и неопределенного, привычно сминая дорогой мешковатый
костюм, сидел Александр Иванович у телефонного столика на краю обширного
барского кресла и походил на заслуженный кукиш. Много в его ступенчатом силуэте
было от этой известной фигуры. Как даровым строительным материалом распоряжаясь
чужими судьбами, деятельно создавая причины будущих всемирно-исторических
следствий, он и сам не заметил, когда сложила его жизнь в комбинацию из трех
пальцев. Был молодой и задорной фигой, прошли годы, стал авторитетным грозным
кукишем. Только все рано ведь ни богу – свечка, ни черту – кочерга!
“Может, правы гои со своей дурацкой
идеей религиозного покаяния?” – мелькало иногда у него в мыслях. Но он всегда
на ветер пускал эту шелуху! У них – да. Из бедной на события жизни за полчаса
можно вытащить какой-нибудь проступок и испросить за него прощения. А Александр
Иванович Тверской! Да он в прошлом столько насовершал, что на одни воспоминания
об этом уйдет лет тридцать… Поди выбери тут объект покаяния! Нет, рождены
дураками все гои, дураками и помрут! Их детские представления о грехе не
соответствуют сложной диалектике реальной жизни! Ребяческая форма язычества.
Резиновым был круг его общения. Он
простирался от работников жилищно-эксплутационной сферы до кремлевских
советников. Со многими из них ему не нужно даже было быть знакомым. В крупном
магазине, например, катясь своим невидимым шагом, Александр Иванович клал
правую руку на левый лацкан, пальцы при этом были сложены так: указательный,
средний и безымянный – щепотью, большой и мизинец под ними сомкнуты, это
означало – я старше тебя градусом, ты мне нужен, подойди… И не было случая,
чтобы к нему не подошли! Советские масоны, с тридцатых годов загнанные Сталиным
в глубокое подполье, превратились на время в широкий круг подельников, которые
оказывали друг другу самые разные услуги бытового свойства. От сведения с
отличным адвокатом до поездки на Золотые пески Болгарии, от устройства на
работу в престижный театр до подбора на ночь не стеснительных мальчиков и
девочек. Организация сохранила все свои боевые свойства и власть готова была
взять в любую минуту! У нее, разумеется, получались провалы, но масоны всегда
шли в лагеря только по невинным бытовым статьям и только как зарвавшиеся
одиночки. Освобождались они по первой же амнистии и пропадали с глаз долой,
меняя сферу деятельности и сохраняя для организации боевую готовность…
– Сколько евреев в этом городе?–
спрашивал обычно Александр Иванович подошедшего к нему по его знаку “брата”.
– Половина,– отвечали ему.
– А вторая кто?
– Еврейки,– звучал ответ
тысячелетней давности. Все. Нужное дело успешно становилось на налаженные
рельсы.
Два предложения, сделанные
Александру Ивановичу бойким профаном Карасиком, не составляли для него никакого
труда. Провинциальную дуру, возомнившую себя идейной сталинисткой и
антисемиткой следовало, конечно, наказать публично, назидательно и жестоко.
Чтоб другим неповадно было, чтобы не растекалась опасная дурь по стране, чтобы
умеющие понимать поняли, что есть разные формы власти… Поговорить с каким-то
способным гоем? Что ж, можно, конечно… Разговаривать Александр Иванович умел,
как никто. Не верил он, однако, в гойские способности. Гои не могут быть солдатами
тайной армии. Никогда! Здесь нужна тысячелетняя выучка! В своих странах гои
имеют глупость чувствовать себя дома! Это неистребимо, это в крови, никакие
наказания не могут переубедить тех же русских, что в собственном дому они не
хозяева! Но поговорить все-таки можно. Этот, как его, Ждан делает шашни с
антисемиткой. Можно получить забавный эффект!
Александр Иванович любил
использовать гоев так, чтобы они думали, что действуют самостоятельно. Очень
смешно! Он в душе еще и артистом был, этот простой советский масон.
Комментариев нет:
Отправить комментарий