1
Безумным приснился Вареньке в эту
ночь погибший намедни крыжовенный куст. Боже! В осенней запекшейся листве, как
ногами, коряво переступая всем корневищем, осанистый и широкий, какого не
обойдешь, он шел и… шел. Не бывает у жизни таких цветов, какие нес он на
вытянутых ветвях своих.– Раны в крови, а не бутоны и дрожащие от ужаса
лепестки…
Его надо было спасти сейчас же, уже мигал невдали тусклый автомобиль
с огненным крестом по борту. Но – ни рукой, ни – ногой… Не чуя себя, лежала Варенька,
покуда теплые, из детства подоспевшие слезы, не подмыли изнутри глаза, тогда
разрыдалась и проснулась… У изголовья стоял отец, рука его, всегда пахнущая
мылом, легонько коснулась лба, тыльник чутко тронул губы:
– Маленькая температурка, по-моему.
Ну ничего, в твоем возрасте такое иногда и полезно… Я хотел о Егорке. Ты с ним
не как обычно, понимаешь, что-то давит его, гнетет… надо разговорить…
– Папа, а мне так хорошо, как не
было много-много раз,– как утреннюю росу почувствовала она на ресницах недавние
слезы и они тотчас же высохли. Ее окно было открыто в сад, и осенняя свежесть
стояла в комнате. В эти дни все в округе жгли на своих огородах высохшую
картофельную и свекольную ботву, стойкие капустные пеньки, пережившую свой век
траву. Очищалась земля перед близким сошествием на нее снегов. Особенно синим
вился сейчас дым над огневищами, а бесчисленная цыганская детвора старого Моры,
бедовавшего за три дома от Гримов, не визжала сегодня, а что-то, вроде как,
пела.
– Я, папа, братеньку не видала скоро
– год. Он, что, в отпуск?
– Нет, отпуск ему в этом году,
говорит, не положен. Ну, ты не копайся тут, раз тебе “хорошо, как не было
много-много раз”. Добро?
– Ага!
Варенька скользнула за стол, как
всегда любила, чтоб никто и не заметил будто: из боковушки – раз и за стол; и
мгновенно прижалась щекой к братнину плечу, приняла его родную добрую силу и
тихо сказала уже всем:
– Доброе утро!
Кто из детей на кого похож, давно
было распределено в семье Гриммов. Шурка-стрекулист, летающая гитара – вылитый
отец в молодости (тот, правда, предпочитал для аккомпанемента пианино).
Варенька – вся в мать, одни высокие, круто от висков заломленные вниз брови –
отцовы. Егорка – как есть дед, военный врач, убитый наповал снайпером-кукушкой
в Финскую кампанию.
Егор Бернгардович встал, поднял
вровень с собой сестру, не расцеловал, а, словно бодаясь, ткнулся в ее лоб
своим, высоким, могучим, точно бычьим. Непривычно пахнуло от него спиртным и
еще чем-то внезапным, вот если бы тревога могла пахнуть, подумала Варенька.
– Садись, сестренка, садись милая ты
моя богема, единственный за сотни лет представитель свободных художеств в
славной семье Гриммов, всегда предпочитавшей точное знание фантазиям. Пригубь с
нами и посмотри только на нас!
Густ, по-мужски волнующ и глубок был
его бас. Он и впрямь наособицу смотрелся в родном доме. Не было в нем присущей
всем Гриммам особой собранности и спевшегося тенорового изящества. Открыто
вальяжен, спортивно громоздок, всё в нем велико: рост, голова, руки, борцовской
посадки торс. Черты лица крупны и заразительны, глядя на него, когда он смеется
– тоже развеселишься, если задумается – примолкнешь…
– Я, Варенька, понятно, вижу – были
у тебя вчера поздние проводы, ранние звезды,– перекатывал Егор Бернгардович по
серебряным чарочкам водку из поместительного старинного графинчика и делал это
так от души, так для всех, что и матери, и Вареньке нестерпимо захотелось, чтоб
скорее налил он рюмки, чтоб, наконец, все чокнулись. Отец невозмутимо обвивал
жерло трубки седыми тягучими потеками дыма. Перед ним на тарелочке – бокастый
огурчик малой соли с налипшим смородиновым листом, рассыпчатая, под навесом
легчайшего пара – картошечка. Ни капли не сронив, взял налитую всклень чарочку:
– Со свиданьицем, сын.
Егор бровью вильнул:
– Партийный тост, папа. У нас в
обкоме так: Первый всегда застолье начинает, если вокруг, конечно, все свои.
– А что? Пролезают чужие?
– Например, твой покорный слуга!
Отец отложил вилку, точно греясь, в
обе руки взял трубку, закачался, дергаясь, дымок над столом.
– Егорушка, что ты?– вся подалась к
сыну Елена Дмитриевна.– Ведь так не бывает, чтобы вокруг были одни чужие!
Разные люди, разные. Надо искать…
– Ох, где не прятал, мама, ничего
там не найдешь!
Рука отца со шлейфом дыма описала
дугу над столом:
– Постой, Егор. Тебе еще рано
говорить притчами. Ты сперва толком расскажи, кто ты теперь есть, что за люди
вокруг тебя? Ты ли им мешаешь своим делом, они ли тебе? Не части, пожалуйста.
Ты – в семье. Мы ведь должны понять, что и как, а не просто утереть слезы
пожилому сыну! Может, все дело в тебе?
Егор Бернгардович держал в руках и
внимательнейшим образом разглядывал своими крупными глазами огурчик. Так
смотрел, будто пересчитывал и все подряд запоминал пупырышки на боках его.
– В моем месте дело, папа!
– Зависть?
– Хуже. Привилегий особых у меня
нет. Есть посты куда жирнее. Я – всего лишь, папа, в областном архиве истории
коммунистической партии Советского Союза – вторая фигура. Тоже, конечно, много!
Но главное – кто-то уж больно трепетно понимает мое место! Знаешь, старое
изречение: кто владеет прошлым, тому принадлежит будущее. Кто-то очень хитрый и
могущественный… могущественный - значит со связями в Москве, ни на минуту не
забывает об этом!
Егор спрятал руки под стол и
попытался ссутулиться. Ну, от природы не умела вся его стать выглядеть обиженной,
растерянной. Среди сидящих за столом все равно самым главным, самым важным,
самым ответственным казался он.
– О подлинной, героической истории
партии, о ее документах, о людях, которые были свидетелями деяний, именно так –
деяний, я с мальчишеских лет мечтал. И всегда точно знал, что быть историком
коммунистической партии по всей России – не хочу! Нет! Мне как раз и нужно было
иметь в своем распоряжении четко ограниченную административную единицу –
губернию или, по-нашему, область. Ох, хорош такой фокус! Как глазок микроскопа!
Всё увидишь разом, крупно, по-деловому, с промахами, аргументами, бесчисленными
вариантами, стратегией и тактикой.
У Вареньки замирало сердце, так
талантлив и открыт был их Егорка в своем рождающемся на лету рассказе. Брат,
старше ее двенадцатью годами, всегда понимал Вареньку с полу-вздоха. Даже отец
не мог в этом с ним сравниться, ему очевидное наставничество все-таки мешало.
– О, специализированные фонды
жандармского Его Императорского Величества управления!– Далее жестикулировал,
изображал в лицах, мимикой и голосом выделяя особо пришедшиеся по душе слова и
выражения, Егор Бернгардович:– Источающие тончайшую пыль акты гражданской
управы! Высочайшее следствие о тайной чеканке купцами Демидовыми серебряной
деньги. 29 томов! И каждый в половину этого стола! Я кашлял, чихал и купался в
этом с головой и, каюсь, весь законный отпуск просидел в своем хранилище… Жену
с детьми забыл… К вам не ездил! А дальше-то, о, все интереснее и интереснее.
Первые “боёвки” эсеров в Екатеринбурге, первоуральское движение за эмансипацию
женщин – “Адам”, активисты этого движения стояли за решительную отмену
интимного белья, которое деспотически унижает физиологическое равенство
прекрасного пола перед полом сильным… Всесибирский конгресс сионистов, целых 113
депутатов! Ты, папа, может, и пристрастен в своем отношении к евреям, но совсем
не без причины… ой, не без причины… Однако, соловья баснями не кормят, особенно
нашего, который уральского роду-племени!
Он давно уже подолгу не жил с
отцом-матерью под одним кровом, Егор Бернгардович. Во всем его поведении
сказывалась наработанная привычка к выступлениям, заседаниям, общественным
нагрузкам. Лет десять преподавал он историю КПСС в Челябинском политехе,
защитил кандидатскую, потом три года носило его на орбите Свердловского обкома.
Что ж, Свердловск– Екатеринбург – столица Урала. Много чего принужден был
набраться искрений и честный Егорка… Вот и сейчас за семейным столом…
Рассказывает? Жалуется на самостоятельное житьё-бытьё? Играет? Бог весть…
Мать положила ему пельменей, отец
разлил еще водки, в охотку выпил с сыном.
Варенька тронула брата за рукав:
– Егорка,– и засмущалась до удушья,
так затравленно, так гибнуще глянул он на нее своими, обычно спокойными,
глазами:
– Ну-ну, маленькая. Это я для
партийных – начальник, а тебе всегда – друг и брат.
– Я, Егорушка, для курсовой работы
по истории КПСС выбрала политику партии в области художественной критики конца
сороковых начала пятидесятых годов… Поможешь?..– еле выговорила она, так ни к
чему перед братними мерцающими от скрытого горя глазами были ее студенческие
научные потуги.
– Получается, где-то с 1949 года и
до самой смерти Сталина?
Кивнула лишь.
– Я – за! Считаю, что сейчас это –
одна из актуальнейших тем в истории нашей идеологии. Кстати, такого предмета у вас
еще не ввели? Но это так, к слову. А тема у тебя – не дай боже! И трудна, и
необозрима… Нужно много мужества, отваги, стойкости! Это чисто формальный
взгляд, что ты берешься за теоретические проблемы. Ты – идешь в атаку! Могут
даже… Ну да, ладно! Помогу. Слово! Но погоди чуток. Дай мне мою архивную песню
допеть… – Уже профессиональная привычка, брат за семейным столом чувствовал
себя, как в президиуме: коль дали слово – держи фасон до конца. Вареньке было
тревожно и немножко смешно. Разгоряченных щек ее коснулся ветерок из окна, она
перевела взгляд. Створки окна были распахнуты наружу и там, в окне, как в рамке
картины, жил сад. Он, казалось, так и не признал подступившей осени. Кусты
черной смородины упорно сохраняли свою заматеревшую зелень; вишенье, чутко
прислушиваясь к чему-то, осторожно перебирало свои, словно лакированные,
серебристые с исподу, листья. Несло над садом трогательные нити “богородициной
пряжи”. Неспешные и неуклюжие, что они видели перед собой? Одна нить задумчиво
опустилась на подоконник и в мешочке, которым она завершалась, забился
крохотный паучок. Мать, ближе всех сидевшая к окну, стронула пленника на волю и
ветер тотчас посадил его на вершину яблони. С какой-то открытой завистью
проследил каждое ее движение Егор Бернгардович и смущенно кашлянул:– Да, паучок
предполагает, а кто-то там располагает… Отец, ты же следишь буквально за всем,
что происходит в мире. Сейчас много болтают о настоящем, которое, де,
начинается в прошлом. Болтают в основном те, кто ничего в этом не понимают. Я убедился
в этом практически! Ну, скажем, могут ли быть прямые, конкретные связи между
сегодняшним Свердловским обкомом и каким-нибудь общественным институтом времен
Анны Иоанновны?– И оглядел Егор Бернгардович всех так, словно не сидел на своем
месте, а обходил поочередно каждого и в глаза заглядывал. Варенька даже губку
верхнюю поджала сосредоточенно зубами.– Оказывается – есть! Читаю я дело о
фальшивых Демидовских целковиках. Там есть примечательная фраза: “…к дознанию
приведены, а за сим отпущены, яко же на ветр.”. Романтично излагали, верно? И
список отпущенных “яко же на ветр” – тринадцать мудренейших имен. Мотай на ус,
отец! Все – вроде бы немецкие… Так, следует далее XIX век. Много уголовных дел.
Крупные покражи каменьев наших, золота в слитках, серебра. В списках
отпущенных, гляжу, нет-нет и мелькнет что-то знакомое. Ладно. Беру тома
жандармского следствия об экспроприациях на Южном Урале. Уже наш XX век.
Большевики начинаются. Ну тома, слава богу, почти человеческого размера, вроде
современных. Хоть тресни, но опять в деле путаются тринадцать человек и фамилии
их мною будто уже виданы! Делаю следующую зарубку в памяти и погружаюсь в
следственную историю общества по всемерному содействию женской эмансипации…
“Адам”, помните? Казалось бы, один смех: белье им, видите ли, мешало! Но –
грязи, грязи! Отцы-святители! Какая к чертям собачьим эмансипация?– Оптовая
торговля юным женским телом, невероятно прибыльная и совершенно бесстыдная.
Чуть дочь тогдашнего вице-губернатора в Гамбургский публичный дом не продали! Я
совсем механически подсчитываю, сколько было участников – точно тринадцать!
Фамилии? Да! Уже встречались, только в этом деле по-иному переогласованы. В
XVIII веке, в деле о фальшивых рублях эти фамилии были чисто немецкими. Сейчас
я вижу их с польскими, украинскими, русскими и белорусскими окончаниями: -ский,
-о, -ов, -ич. Немного попозже я уже нисколько не удивляюсь, встречая “чертову
дюжину” своих “знакомцев” в списках участников Всесибирского конгресса
сионистов… И – наконец – совсем недавно, зовут меня на бюро обкома. Ничего
особенного – плановая встреча с активом. Занимаю в президиуме свое место, как
раз передо мной на столе – отпечатанный список этого самого актива, с которым я
еще не встречался. А глаз у меня уже – ватерпас, мне и считать не надо, я и так
вижу, что количество членов актива – ровно тринадцать человек… Но читаю –
фамилии почти те же, большинство во всяком случае…
– Хоть кого-нибудь назвать можешь
или все это – тайна всех тайн?– Вступил отец, вовсе не перебивая сына, а
искусно вплетая свой вопрос в ткань его рассказа.
– Хм!.. Конечно,– тайна, конечно,–
нельзя… Пиховский, Пихоев, Пихоенко… Слышал?
– Кажется, что-то по экономической
части. Встречал в местной газете.
– Верно, экономист. Так вот, после
официальной части подхожу я к этому Пихоевичу и спрашиваю: “Давно ли в наших
Палестинах обретаетесь?”. Как-то тому сам вопрос не по душе пошел, вижу: нос у
него стал на ноздри приседать. “Извините, говорю, мой старорежимный стиль. Я –
новый архивариус нашей парторганизации, сижу сейчас целыми днями со старыми
документами разбираюсь, вот они и повлияли на мою речь!”. “Ничего, ничего,
отвечает, понимаю вас отлично. Странно, что мы с вами раньше не встречались, я
здесь родился, а отец – родом из Молодечно, это в Белоруссии.”. Несложно
получилось: я – спросил, он – ответил, на том и разбежались. Но – возникло
продолжение. Есть там у нас один завотделом. Я таких называю по-гоголевски –
рыло! Представьте себе, номенклатурная сволочь метра два росту, с
парикмахерским зачесом набок, весь из себя якобы из народа, потому что любит
выпить и матерится через слово. На самом деле, отец у него крупный строительный
начальник, тоже, разумеется, хам и вор, едва ушедший в свое время от суда. До
определенной поры папаша тащил по служебной лестнице своего оболтуса, а теперь
сам оболтус, взойдя в силу, покрывает старые “строительные” грешки своего
родителя. Рука руку моет, одним оловом! Народ, наш великий народ, такие
высокопоставленные рыла в грош не ставят, без коньяка и икры за стол не
садятся, всю работу разваливают отписками и приписками, жены у них
покровительствуют торговле, массажу и портняжному ремеслу… Недоброй памяти
Никита Сергеевич Хрущев наплодил эту нечисть своей либеральной политикой, в
основании которой лежало не благо народное, а освобождение номенклатуры от
всякой ответственности… Ты понимаешь, папа, о чем я говорю. Еще одно личное
наблюдение. Все эти рыла, как правило, из поколения наглых и трусливых
подростков военной поры, не тех, известно, кто отцов на заводах заменил, а из
тех, кто за начальственными отцовским спинами от лихой жизни прятался, вдов и
девок портил и карточками спекулировал. Ох, боюсь я этого крысиное отродье,
много их нынче у нас на партийной работе объявилось!– Егор Бернгардович
медленно разлил себе и отцу, медленно выпил, достал папиросы и неумело закурил.
– Ты ж не курил никогда, Егорушка,–
встрепенулась Елена Дмитриевна.
– Пытаюсь, мама, на старости лет
наверстать упущенное… Ну вот, рыло, о котором я речь веду в аккурат из таких!
Да, выхожу я после этой мелкой беседы на наше обкомовское крыльцо, а оно у нас
в Свердловске с добрый стадион и что вижу? На отшибе мой Пихуевич с
номенклатурным рылом вась-вась о чем-то и взгляды искоса на меня. Так, делаю
вид, что водителя не найти. У рыла-то голос пропитой, трубный. Слышу, не подслушивая:
Рыло: В партархивы, понимаешь, с
улицы не берут!
Пихуевич губками делает “ням-ням”,
не разобрать.
Рыло: В нашем партархиве, понимаешь,
наш человек должен сидеть! Всё! Я сказал!
Занятно, подумал я и не придал
услышанному никакого значения. Увлекся, признаться. Все подворачивалась мне в
руки колчаковских еще следователей симпатичная папочка: “Дело о розыске в
Сибири домовладельца Ипатова.”. Однажды я ее и открой! Вот ведь какая непростая
штука получается, когда Николай II с семьей были еще в Тобольске, по всей
Сибири шли спешные поиски домовладельца Ипатова. Не за преступление какое, а
потому что фамилия такая была край как нужна! Поиски вела СибЧК совместно с
интернациональной группой “Шин– Бет”. Это, видимо, на иврите. По-русски сказать
– служба общей безопасности. Интернационалисты эти в начале века осуществляли
охрану Всесибирского конгресса сионистов, помните? Ты, папа, отлично нашу
историю знаешь. Варенька тоже не Фунт изюму – студентка, будущий историк
искусств… Мама просто как здравомыслящий человек… Кто из вас скажет с места,
зачем в восемнадцатом году служба безопасности какого-то еврейского конгресса
искала по всей Сибири домовладельца Ипатова?
Отмолчались все, стушевались, как и
время их семейного застолья, которое все длилось и никак не хотело клониться к
вечеру.
– То-то же! Я сам не в раз,
случайно, допер! А откуда начинал править Россией молодой новоизбранный русский
царь Михаил Романов?– В Ипатьевском монастыре близ Костромы! Понимаете, какая
натягивается ниточка – Ипатьевский монастырь – домовладелец Ипатов? Иными
словами, начало и конец! Вот как глубоко и далеко кто-то думал! Кому-то надо
было на Руси собственными окровавленными руками долговечную, как пророчество,
легенду вытесать: “ В Ипатьевском, мол, монастыре династия Романовых на себя
Державу приняла, а под кровом домовладельца Ипатова конец найдет!” Нашли с
вражьей помощью такого домовладельца… А я, когда понял все, все концы в кулак
собрал, несколько дней, как в лоб ударенный ходил! Гнусно и мерзко было вот
здесь… Чувствовал себя под микроскопом, что ли, букашкой… кроликом… Не знаю!
Меня, как человека, словно поменьше стало… Другим незаметно, а мне – очень…
– Рукотворная легенда,– подвинулся к
сыну Бернгард Антонович.– “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…”. Ты смотри!
Каков ларчик!
– Егорушка, давай чаю, а? Или
отдохнешь с дороги, потом доскажешь…– Елена Дмитриевна не знала чем помочь. Сын
сидел, как в воду опущенный, но встряхнулся под вопросами.
– Чаю? С удовольствием… Да не устал
я, мама. С чего бы такое. Это у меня не физическое!– Он, разминаясь, подошел к
окну, выглянул на улицу и тотчас же к отцу:
– Да, отец! Самая что ни на есть
рукотворная легенда нам дана! Самая подлая… Для непосвященных!– Егор
Бернгардович с маху хватил кулаком по подоконнику.– Для тех, с кем что хочешь,
то и делай! От кого сопротивления не будет вовек! Ах, черт возьми, черт
возьми!…
Он сел отдельно от всех, на диван:
– Сейчас, родные мои, последнее
сказанье! Начал ходить ко мне один прекраснейший человек. Он на моем нынешнем
месте десять лет оттрубил. С 1945 по 55-й. Почти твое время. Варенька, то есть
твоей курсовой… Сам из крестьян. Сейчас глубокий, одинокий пенсионер. Я с ним
прямо душой отдыхал. Он весь – старой селянской складки. Я ведь крестьянина
потомственного, русского, из любой человеческой смеси сразу выделяю! По не
поддельному аристократизму, которое может образовать только не заемное
мастерство общения. С полями и лесом, со злаками, с птицей и зверем, с небом и
пашней, со стариками и младенцами, со всей своей семьей и сработанным
собственными руками домом… С кем общаемся-живем, мы горожане; да смех сказать!
Граф Толстой со своей знаменитой гениальностью и не менее гениальной ревностью
ко всему сущему, русского мужика измельчил и опошлил… Что-то меня все в сторону
несет. О чем я хотел? Да, новый знакомый мой – Иван Савельевич, предшественник
мой по должности. Он, понятно, не сразу главный разговор со мной затеял. Ходил,
маленько помогал, советовал, приглядывался, одним словом. Зазвал однажды домой
и, окая, рассказал настоящий детектив. Из-за дома Ипатьевых, Свердловск
давным-давно под двойным тайным надзором ходит. Из Москвы, что естественно и из
Америки, что, согласитесь, уже загадочно! Всего я вам сейчас сказать не могу.
Вкратце будет так: есть в Штатах определенные круги, готовые за снос Ипатьевского
дома большущие деньги отвалить. У этих кругов есть немалое влияние на
московских чиновников, конечно, тайное. Но… но москвичи ждут местной
инициативы! Хотят повторить ситуацию, уже отыгранную в восемнадцатом году
Владимиром Лениным. Де, местная воля народа, а мы знать ничего не знаем! С
целью активного проявления местной инициативы Москва и двигает нынче на главное
партийное кресло Свердловска одну погань, которая и в партии-то без году
неделя! Вступил в одна тысяча девятьсот шестьдесят первом году! Вокруг этой
погани и местная, и московская дрянь ходуном ходит. Большущие разборки
предстоят! Неожиданные падения и возвышения! Милости и опалы! Особую возню
затеют вокруг истпартархива. А как же, исконное хранилище компромата. Это для
меня мой архив – история моей Родины, а для них… Делай копии, все время поучал
меня Иван Савельевич, делай копии, за каждой единицей хранения следи, как за
зеницей ока, красть будут и уничтожать! Святого у них нет – одни служебные
посты и привилегии! Представил мне Иван Савельевич и доказательства, убедил.
Начал я постоянное широкое изготовление копий… Бац,– как с куста, выговор за
нарушение условий секретности хранения! Я сходил, поговорил кое с кем,
попытался объяснить… На словах, все – да, да, а как же, всё понимаем… На деле получаю
второй выговор – за разглашения… Пошли в ход анонимки… Теперь на Бюро ставится
вопрос о моем соответствии занимаемой должности. И главный голос на этом Бюро у
того, кого я вам как номенклатурное рыло аттестовал. Как подумаешь, уж не ему
ли и готовят Москва с Америкой место Первого в свердловском обкоме?.. Ух…
Заговорил я вас совсем? Устали, небось?
– Сынонька? бог c тобой… Это ты
устал!– На мгновение Вареньке показалось, что у матери совершенно то же лицо,
что и у сына… Можно спутать!
Бернгард Антонович лишь глянул на
жену и дочь:
– Не суетитесь. Не так страшен черт,
как его малюют! Ты, Егорка, пойди отдохни, мать тебе чаю с вареньем принесет…
Не поспишь, так просто полежишь… А говорить с тобой обо всем завтра будем. Ты
действительно наступил на дьявольский узел. Шею свернуть проще простого… Ну,
иди, милый,– обнял сына, легонько толкая к выходу и разом ссутулился!
– Завтра. Большой разговор будет у
нас с тобой… Завтра…
2
На завтра не получилось у Бернгарда
Антоновича большого разговора ни с кем. Чем свет, пришла за сыном черная
обкомовская “Волга”, не из Шадринска,– аж из самого Свердловска.
По воскресному делу спала еще округа
беспробудно. Да ее и видно совсем не было. После невесомого, как на “воздусях”
вчерашнего дня, лег вдруг на землю тяжелый синий туман, пропали в нем соседние
огороды и дома, в трех метрах от себя ничего уже нельзя было разобрать.
Варенька подхватилась, в чем была,
не умываясь, кинулась в общую их. Егор -
одетый, выбритый, при галстуке - допивал чай. Встал, троекратно
расцеловал сестру:
– Прости, забава, ни на что времени
нет… Эк получилось как! А курсовую свою всенепременно – пиши… Я вот что… Я тебе
подберу интереснейшие материалы и вышлю. За неделю будут у вас. Ну,– еще
расцеловались и за порог.
В навалившемся тумане собственная калитка
едва угадывалась, а машину присланную увидели лишь, когда на улицу вышли. Вся в
крупных каплях, с запотевшими наглухо стеклами, лежала она перед ними округлым
черным бруском. На водительском месте – промыт, пробрит и свеж, как не было у
него за спиной шести часов нелегкой дороги, молодой, яркий, пригожий –
лоботряс. Почему – лоботряс и не скажешь сразу, а вот не человек – и всё тут!
Из каких-то потомственных холуёв, что ли? Курит “БТ”, щелкает цветной разовой
зажигалкой… И хоть чист, как стеклышко к празднику, все казалось Вареньке – в
липкой поганой пыли он, особенно заплесневели безмятежные светлые глаза,
которые за длинными своими ресницами сидели, как за двумя решетками…
– Ты что, сестренка?– толкнул ее,
совсем вдруг ушедшую в себя, Егор.– Никак не проснешься? Ну, прощай, добрая
моя, радость, забава…
Подоспела мать с увесистым свертком
домашних гостинцев. Егор - не любил долгие проводы, долгие слезы – быстро обнял
отца-мать:
– Не на долго, родные мои! Договорим
еще, договорим все, до-го-во-рим!
Машина укуталась витым хвостом
слежавшейся пыли и мигом растворилась в тумане.
Елена Дмитриевна молчала, держалась,
отец нарочито медлил, недовольно дергал усами, искал трубку, сказал, избегая
глядеть дочери в глаза:
– Не по-человечески все как-то
вышло, не по-семейному. Ничего не успели решить, не помогли даже словом! Такие
дела, какие пошли нынче у нашего Егорки, на потом не оставляют.
Комментариев нет:
Отправить комментарий