В.Н.Дёмин. Тайны русского народа, Сотворение мира

    Испокон веков русские люди не просто созерцали окружающую их Вселенную, скрупулезно вели счет времени по движению Солнца, Луны и других небесных светил, фиксируя накопленный опыт в знаниях о календарных циклах, временах года, их особенностях и последовательности. Русского человека всегда волновали и более фундаментальные, философские вопросы: о происхождении Вселенной (Белого света), звездного неба, Солнца, Луны, Земли.
Как правило, они задавались в поэтическо-образной, подчас - иносказательной форме. Примером может служить знаменитый русский "духовный стих" о начале всего сущего, именуемый Голубиной книгой, о котором уже неоднократно упоминалось. В начале своего творческого пути Николай Константинович Рерих (1874 - 1947) создал картину "Голубиная книга" (рис.119), где в обобщенно-символической форме попытался воссоздать образ вселенской книги, упавшей с небес (из Космоса) и включавшей в себя всю мудрость мира.

    Опровергая ходячие представления об отсутствии у русского народа склонности к умозрительному мышлению, один из пионеров изучения народного мировоззрения и быта - Николай Иванович Надеждин (1804 - 1856) ссылался именно на Голубиную книгу, как на ярчайший пример космогонической культуры. Голубиная книга - своего рода квинтэссенция древнейшей народной мудрости, содержащая в себе ответы на вопросы, "смело посягающие на то, что, по нынешнему распределению знания, относится к высшим умозрительным задачам - природоведения вообще, и в частности - землеведения!"50.    Первая запись "Стиха о голубиной книге" (всего известно свыше тридцати вариантов) содержится в знаменитом "Сборнике Кирши Данилова". Здесь, несомненно, сохранились отзвуки самых глубоких времен, доходящих до источника общего и для индийских Вед, и для русского фольклора. Недаром заветная книга, о которой пели сказители, именуется "голубиной", то есть "глубинной" (что означает одновременно и "древняя" и "мудрая"). О языческом происхождении легенды о Голубиной книге свидетельствует написанное в XIII веке житие Авраама Смоленского, который был обвинен в ереси за чтение и почитание "глубинных книг". Однако Голубиная книга менее всего является объектом внимания одной лишь ученой книжности. Главными пропагандистами и распространителями былинно-песенного и апокрифического знания на Руси были калики перехожие, бродившие по городам и весям. Через такое подвижное "средство массовой информации" народ приобщался к древней и высшей мудрости.    Вот широко известный перечень вопросов из Голубиной книги: От чего зачался наш белый свет? От чего зачался сол(н)цо праведно? От чего зачался светел месяц? От чего зачался заря утрення? От чего зачалася и вечерняя? От чего зачалася темная ночь? От чего зачалися часты звезды? В белорусском фольклоре также обнаруживаются следы древнего мировоззрения, родственного русской Голубиной книге. В песне о Севрюке встречаются практически те же космогонические вопросы, но только в более мягкой и лирической постановке: Ой,    кто ли того не знал, Как наш белый свет настал? Как и солнушко взошло, Как и яркий месячко, Как и часты звездочки, Как и темны хмароньки, Как и сильны дождички?51 Ответы на эти вопросы давались разные - в разные времена и у разных народов. В индоевропейской традиции очерчен некоторый общий круг вопросов и ответов, который варьируется в разных мифологиях и культурах, сохраняя при этом общее ядро.    Достаточно обратиться к индоиранским истокам. Так, в Авесте - священной книге зороастризма - содержится примерно тот же перечень вопросов, что и в Голубиной книге.    Древнеиранская Авеста помогает прояснить многие вопросы, относящиеся к протославянскому мировоззрению и праславянскому языку. Ко времени формирования Авесты и зороастрийской религии (X - XII вв. до н.э.) завершился активный распад индоевропейских племен и возникновение на общей некогда основе самостоятельных народов с самостоятельными языками, но эти новые этнические и языковые образования не столь далеко отстоят от некогда общего источника знаний и верований. В Авесте сформулированы следующие вопросы:    "Кто (является) первоначальным творцом Истины? Кто установил путь солнца и звезд? Кто (тот), благодаря которому луна прибывает и убывает? ...Кто поддерживает снизу землю и облака от падения, кто (поддерживает) воды и растения? ...Какой умелый (мастер) создал свет и тьму, какой умелый (мастер) создал сон и бодрствование?" Эти вопросы из недошедших частей Авесты, известных историкам по более поздним пехлевийским текстам52.    Как отвечали древние индоарии на занимавшие их вопросы, видно из их священной книги - Ригведы.    Не было не-сущего, и не было сущего тогда.    Не было ни воздушного пространства, ни неба над ним.    Что двигалось туда и сюда? Где? Под чьей защитой? Что за вода была - глубокая бездна? Не было ни смерти, ни бессмертия тогда.    Не было ни признака дня (или) ночи.    Дышало не колебля воздуха, по своему закону Нечто Одно, И не было ничего другого, кроме него.    В мировоззрении древнего человека Вечно-космическое постоянно сливалось с Бренно-повседневным. Дикие - с точки зрения современного понимания - обычаи переплетались с возвышенными и вдохновенными знаниями о Вселенной, кодировались в устойчивых образах и символах для передачи от поколения к поколению. В данном плане показательна судьба одной совершенно нетипичной для славянских традиций "людоедской песни", уцелевшей несмотря ни на какую политическую, идеологическую и морально-этическую цензуру и какими-то неисповедимыми путями дошедшей практически до нынешних времен. Записанная и опубликованная в середине прошлого века в Курской губернии писательницей Н.С.Кохановской, эта страшная песня повергла в шок читательскую публику, а развернувшаяся полемика обнаружила среди прочего достаточную распространенность каннибалистского текста в разных областях России. В песне беспристрастно рассказывается про то, как жена вместе с подружками съела собственного мужа да еще попотчевала страшным угощением мужнину сестру, подзадоривая ее загадками: Я из рук, из ног коровать смощу, Из буйной головы яндову скую, Из глаз его я чару солью, Из мяса его пирогов напеку, А из сала его я свечей налью.    Созову я беседу подружек своих, Я подружек своих и сестрицу его, Загадаю загадку неотгадливую.    Ой, и что таково: На милом я сижу, На милова гляжу, Я милым подношу, Милым подчеваю, Аи мил пер'до мной, Что свечою горит? Никто той загадки не отгадывает.    Отгадала загадку подружка одна, Подружка одна, то сестрица его: - "А я тебе, братец, говаривала: Не ходи, братец, поздным-поздно, Поздным-поздно, поздно вечером".    Никто не сомневался в глубокой архаичности женских причитаний, но никто не мог толком объяснить их истинного смысла. Крупнейший русский философ и поэт Алексей Степанович Хомяков (1804 - 1860), посвятивший данному вопросу специальную заметку, уловил в русской песне древнюю космогоническую тайнопись по аналогии с древнеегипетскими, древнеиндийскими и древнескандинавскими мифами. Более того, он назвал странную песню "Голубиной книгой в ее окончании". Чем же руководствовался Хомяков и каков ход его рассуждений? Мыслитель-славянофил напоминает, что северная мифология и космогония строила мир из разрушенного образа человеческого - из частей великана Имира, растерзанного детьми Первобога Бора.    В восточных мифологиях и космогониях Вселенная также строилась из мужского или женского исполинского образа - в зависимости от того, кто был убийца-строитель - мужское Божество или женское. В ходе дальнейшего космогонического процесса кости поверженного великана делались горами, тело - землею, кровь - морями, глаза - светоносными чашами, месяцем и солнцем. В соответствии с канонами и традициями мифологической школы в фольклористике, Хомяков делает предположение, что та же схема действовала и в славяно-русской мифологии, что получило отражение и в Голубиной книге и "людоедской песне" (последняя - один из осколков древней мифологии, который при достаточном воображении можно сопрячь с некоторыми устойчивыми образами русского фольклора). По Хомякову, мифологические рассказы при падении язычества теряли свой смысл и переходили либо в богатырскую сказку, либо в бытовые песни, либо в простые отрывочные выражения, которые сами по себе не представляют никакого смысла. Таково, например, знаменитое описание теремов, где отражается вся красота небесная, или описание красавицы, у которой во лбу солнце (звезда), а в косе месяц. Точно так же из ряда вон выходящая каннибалистская песня, резюмирует Хомяков, "есть, по-видимому, не что иное, как изломанная и изуродованная космогоническая повесть, в которой Богиня сидит на разбросанных членах убитого ею (также божественного) человекообразного принципа... Этим легко объясняется и широкое распространение самой песни, и ее нескладица, и это соединение тона глупо спокойного с предметом, по-видимому, ужасным и отвратительным"53.