Эдуард Дрюмон. Еврейская Франция. С 1394 до 1789г.

Раздумье еврея после изгнания в 1394 г. — Великое молчание. — Каббала. — Рейхлин. — Напечатание Талмуда. — Реформация. — Нострадамус. — Кончини. — Лопец. — Евреи в Голландии. — Мир Рембрандта. — Евреи в Англии. — Кромвелль и Манассэ. — Драма В. Гюго. — Четыре еврейския семьи в Париже времен Людовика XIV. — Мецкие евреи. — Покровительство семьи Бранка. — Евреи в Конта. – Хороший совет раввина. — Папский Авиньон и Мистраль. — Евреи в Бордо. — Монтэнь и Александр Дюма. — Принцесса Багдадская. — Мараны. — Усилия евреев проникнуть в Париж. — Прошение парижских торговцев и негоциантов. — Еврейский золотой паук, dиe judиseеe goldspиnne. – Вольтер и евреи. — Два агента. — Вольтер-финансист. — Невежество XVIII века относительно евреев. — Еврейская колония в Париже. — Пейксотто. — Первое еврейское кладбище. — Людовик XVI и евреи. — Скрытое еврейское движение. — Масонство. — Изгнание иезуитов. — Переряженые евреи: Ло, граф Сен-Жермен, Калиостро. – Ненависть евреев к Марии-Антуанетте. — Еврей Ангелуччи и Бомарше. — Мария Терезия и еврей. — Дело об ожерелье. — Иллюминизм. — Ложа св. Иоанна Невиннаго. — Герцог Орлеанский, гросмейстер франмасовства и союзник евреев. — Страдания Людовика XVI. — Мецская Академия. — Аббат Грегуар. — Евреи и учредительное собрание. — Эмансипация. — Старый и новый режим. — Новый Синай.

С 1394 по 1789 г.

      Что сталось с евреем с 1394 по 1789 г.? Неизвестно. Он исчез, скрылся, как преследуемый заяц, изменил план действий, изобрел новые хитрости, умерил свой пыл. Он по-видимому весь погрузился в каббалу,[1] поглощен чтением «Захара» или «Сефер Зетзира», занимается алхимией, составляет гороскопы, вопрошает звезды, и стоит ему заговорить о «философском камне», чтобы ему всюду открылся доступ. На этот счет он не истощим, действительно он знает, и странствующие братья, с которыми он вступает в переговоры в каждом городе, тоже знают, какой смысл скрывает слово «философский камень» в своем таинственном символизме. Делать золото при посредстве банкиров, царить над людьми, которые верят только в священника и в солдата, в бедность и в героизм, вот цель еврейской политики. Но это намерение, об исполнении которого беспрестанно гадают по числам, кажется несбыточным или, вернее, очень отдаленным. Прежде чем предпринимать что-либо, надо низвергнуть старую иерархию, Церковь, монаха, папу.

     Где же действовать? О Франции нечего думать. Испания, которую евреи передали маврам, начинает шаг за шагом отвоевывать почву родины и окончательным изгнанием евреев подготовляет себя к тем великим судьбам, которые ее ожидают при Карле V и Филиппе II. Германия удобнее для движения; она раздроблена, и в ней не встретишь той могущественной королевской власти, которая по ту сторону Рейна централизует силу и защищает общие верования. Однако Германия, как и Франция, не терпит евреев, и от времени до времени сжигает некоторых из них.

     Еврей, ставший осторожнее после всех своих злоключений, не нападает более открыто на католицизм: он исподтишка дает советы Лютеру, вдохновляет его, внушает ему его лучшие аргументы.

     Еврей, говорит совершенно справедливо Дармштетер,[2] умеет разоблачать уязвимые стороны Церкви, и для их открытия к его услугам, кроме познания священных книг, является еще опасная проницательность притесняемого. Он наставник неверующего; все возмущенные умы обращаются к нему тайком или открыто. Он помогает великому императору Фридриху и князьям Швабским и Арагонским изобретать богохульства, выковывает весь тот запас смертоносного рассуждения и иронии, который он впоследствии завещает скептикам возрождения, вольнодумцам великого века; и сарказм Вольтера, есть ничто иное, как последний громкий отголосок слова, произнесенного шепотом за шесть веков до того в тени гетто и еще раньше, во времена Цельсия и Оригена, в самой колыбели веры Христовой.

       Протестантизм послужил евреям мостом для перехода, если еще не в общество то в человечество. Библия отстраненная в средние века на второй план, заняла место ближе к Евангелию, Ветхий Завет стал рядом с Новым. За Библией появился Талмуд. Рейхлин, креатура евреев, взялся за то, чтобы снова пустить в обращение изгнанную книгу.

       Этот Рейхлин, по-видимому, был подкуплен врачом Максимилиана, евреем. В 1444 г. он выказал себя сторонником израиля в своей книге «De verbo mirifico», где он вывел философа древности Сидониуса, еврея-раввина Баруха и христианского философа Капнио (латинский перевод Рейхлина, что означает дымок). Ему было поручено рассмотреть Талмуд, и он не нашел, ничего предосудительного в оскорблениях против христианства, которые в нем содержатся.

      Процесс по поводу Талмуда стал европейски известен. Парижский факультет в сорока семи заседаниях занялся этим вопросом и решительно высказался, как и вся тогдашняя Франция, против евреев и осудил Рейхлина. Император Максимилиан, напротив, оправдал защитника евреев. В 1520 г., в том самом году, когда Лютер сжег папскую буллу в Виттенберге, первое издание Талмуда печаталось в Венеции.

      Однако Лютер, которого протестанты по привычке изображают проповедником терпимости, когда дело касается своих, был жесток к евреям и в гораздо большей степени, чем какой-либо священник.

«Обращайте в пепел, кричал он, синагоги и дома евреев, а их загоняйте в конюшни! Из их имуществ образуйте казну для содержания обращенных; сильных и здоровых евреев и евреек приставляйте к самой тяжелой работе, отнимите у них их священные книги, Библию и Талмуд, и запретите им под страхом смерти произносить имя Божие.

      Никаких послаблений, никакой жалости к евреям! Пусть государи их изгоняют без всякого суда! Пусть пастыри внушают своей пастве ненависть к евреям. Если бы я имел власть над евреями, я собрал бы самых лучших и ученых из них и пригрозил бы им, что им вырежут язык до самой глотки, в доказательство того, что христианское учение говорит не только о едином Боге, но о Боге в трех лицах».[3]

     Как бы то ни было, но дело разрушения христианского общества, предпринятое протестантизмом, оказалось выгодным для евреев. Это было для них случаем освободиться хоть в Германии от запрещения заниматься ростовщичеством, запрещения, которым Церковь с материнскою заботливостью охраняла в течение веков благосостояние трудолюбивого и простодушного арийца от жадности хитрого и алчного семита. Приводимая Янсеном проповедь того времени прекрасно обрисовывает суть дела.

     «Каких только зол не порождает ростовщичество! Но ничто не помогает. Ведь каждый видит, что крупные ростовщики быстро богатеют, то всякому тоже хочется разбогатеть и извлечь наибольшую пользу из своих денег. Ремесленник, крестьянин несет свои деньги в общество или к купцу; этого зла прежде не было; оно стало повсеместным лет десять тому назад. Они хотят много заработать и часто теряют то, что у них было».

      Картина этой переходной эпохи, говорит Бреда,[4] не менее интересна для изучения по своей аналогии с тем, что происходит в наши дни. Склонность к труду утрачивалась, все искали дела, которое бы приносило большой доход при малой затрате труда. Число лавок и кабаков возрастало в невероятном количестве даже в деревнях. Крестьяне беднели и были принуждены продавать свое имущество; ремесленники выходили из корпораций и, лишенные их спасительного покровительства, впадали в нищету. Слишком большое число людей одновременно бросалось на одно и то же занятие, и следствием этого являлся раздраженный пролетариат. Богатство быстро возросло в руках немногих, а масса обеднела.

      Конечно евреи пробовали почву и во Франции. Разве не похож на еврейского агента Корнелий Агриппа, преподаватель тайных наук, замешанный во все интриги своего времени, говорящий загадками, со своими постоянными поездками из Нюрнберга в Лион а из Лиона в Италию, со своими пояснениями о рейхлиновском «Verbo mirifico». Монахи не ошибались, обвиняя в иудействе этого Калиостро XVI века, который рыскал всюду в сопровождении своей черной собаки и произносил странные речи.

      В Провансе, мы встречаем загадочную личность — Нострадамуса, который, сидя на медном треножнике, вопрошает Каббалу о судьбе своего племени и спрашивает себя порой не пустой ли звук его наука, и есть ли то мерцание, которое он видит, действительно заря возрождения.

Во время таинственной работы своих соплеменников, он предсказывает с точностью, поражающею нас теперь, ужасные события, которые должны были совершится в конце XVII в. и вывести израиля из его могилы.

Впрочем пророк из Салона происходил из племени, которому издавна был присущ дар пророчества.

      Нострадамус, пишет ученый Хайнце в своей книге «Жизнь и завещание Нострадамуса», был провансалец, происходил от знатной фамилии, хотя Питтон и пытался установить противное в своей «Критике провансальских писателей». Эта семья принадлежала к обращенным и как таковая была внесена в знаменитую перепись, составленную в 1502 г. для подобного рода семейств этой провинции. Она помещена в числе семей, живших в городе, Сен-Реми, принадлежала она к племени Иссахара, известному тем, что его сынам был присущ дар провидения. Нострадамус, которому небезызвестно было его происхождение, гордился этим. Cм. 32-й стих 12-й главы книги «Паралипоменон», где, сказано, что сыны Иссахаровы были люди опытные, умевшие распознавать и замечать все времена.

       Во всяком случае час благоприятный для израиля еще не настал! Людовик XII распространил на страны, вновь присоединенные к Франции, окончательный указ об изгнании, изданный Карлом VI, чем вероятно и заслужил прозвище «отца народа».

      Только нескольким евреям изгнанным из Испании, удалось тогда укрепиться в Бордо, но с какими предосторожностями им пришлось действовать, под какими переодеваниями скрываться? Дальше мы будем говорить об этой интересной колонии, которая, по крайней мере, отплатила Франции за гостеприимство, потому что ей мы обязаны Монтэнем. Укажем только, что пришельцы отнюдь не выдавали себя за евреев и по крайней мере в течение 150 лет не исповедовали гласно своей религии. Жалованные грамоты Генриха II, разрешающие им пребывание во Франции, были выданы не евреям а «новым христианам».

Некоторые из евреев пытались войти с другой стороны, и в 1615 г. пришлось возобновить указы, изданные против них, но тем не менее в малолетство Людовика XIII евреи вернулись в Францию в большом количестве. При дворе у них был могучей покровитель: Кончини был окружен евреями. Говорили, что Галигаи была родом еврейка. «Она постоянно жила, говорить Мишлэ, окруженная евреями — докторами, колдунами и как бы одержимая фуриями. «Когда она страдала ужасным неврозом, исключительно свойственным её племени, тогда Эли Монтальт, тоже еврей, убивал петуха и прикладывал ей к голове.

       Кончини грабил, спекулировал, мошенничал, Франция была вполне в руках евреев. Разве эта картина не похожа на современную? Гамбетта в многих отношениях был ничто оное, как воплощение Кончини.

   В министерство Фарра по казармам раздавали брошюру, озаглавленную: «Генерал Гамбетта». Не напоминает ли вам этот болтун-генерал графа де ла-Пенна (граф пера), маршала д'Анкр (чернильный маршал), который никогда не вынимал шпаги из ножен.

К несчастью наш Кончини, до встречи с Витри, мог причинять сколько угодно зла. Франция более не производит людей, подобных этому храбрецу, который со шпагой под мышкою, в сопровождении всего трех гвардейских солдат, на Луврском мосту спокойно загородил дорогу гордому авантюристу, приближавшемуся в сопровождении многочисленной, как полк, свиты. — «Стой! «— «Кто осмеливается говорить со мною таким образом» ? И так как негодяй иностранец сопровождал свои слова жестами, Витри, прицелившись, раздробил ему голову выстрелом из пистолета.

Затем он пошел к королю и сказал: «дело сделано». — «Большое спасибо», кузен, ответил Людовик XIII скромному капитану, который, благодаря своему мужеству, как еще и теперь бывает в Испании, сделался родственником короля; «вы маршал и герцог, и я счастлив, что первый могу вас приветствовать новым титулом».

Между тем в это самое время в окно доносился шум голосов: Париж восторженными рукоплесканиями приветствовал отмщения за все вынесенные оскорбления.

В наше время биржа имеет своих баронов, но героизм более не дает права на титул маршала или герцога. Иностранные евреи могут себе позволить у нас что угодно, и ни один Витри не вынет шпаги, что бы остановить притеснителей своей родины. А между тем, я знаю в Париже мост в конце знаменитой площади, где какой либо бесстрашный полковник мог бы заслужить еще более прекрасный титул, чем тот, который храбрый капитан заслужил 24-го апреля 1617 г. на Луврском мосту.

Едва Кончини был убит, как евреям, которые со своею обычною деятельностью уже устроили нечто вроде маленькой синагоги у одного члена парламента, был отдан приказ немедленно удалиться.

Единственный мало-мальски выдающийся еврей, следы которого можно в то время найти в Париже, это Лопец. Но был ли Лопец евреем? Он от этого отрекался, как мог, уверял, что он португалец или, по меньшей мере магометанин, и ежедневно наедался свинины чуть не до болезни, чтобы отвратить подозрения.

Несмотря на все отнекивания бедного Лопеца, я все-таки думаю, что и он принадлежал к этому племени. Он был и продавцом безделушек, и торговцем бриллиантами, и банкиром, и политическим агентом и под конец членом государственного совета; не напоминает ли он теперешних правителей? Он являет собою как бы смесь Пру и Бишофсгейма.

«Лопец с несколькими ему подобными», говорит Тальман де Рео, который немало потешался над этой личностью, «приехал во Францию, чтобы устроить кое какие дела для мавров, к которым он принадлежал». Генрих IV увидел в этом прекрасный случай создать внутренние затруднения для Испании и свел Лопеца с герцогом де ла Форца. Смерть короля прервала переговоры; но Лопец не унывал и сделался торговцем бриллиантами; «он купил большой необделанный бриллиант и велел его отшлифовать. Это создало ему известность, и отовсюду к нему стали присылать необделанные бриллианты. Он держал одного человека, которому платил 8000 ливров в год и кормил его с семьей: этот человек с замечательным искусством гранил бриллианты и с не меньшим искусством разбивал их ударом молотка, когда было нужно».

В «Романе о связи герцога Немурского с маркизой де Пуаннь» герцог советуется на счет красивых драгоценных уборов с одним португальцем, по имени дон Лопе, который в этом знал толк, как никто.

Ришелье, гений которого имеет столько общего с гением кн. Бисмарка, первый понял какую пользу политический деятель может извлечь из прессы, которою он руководит, и покровительствовал Ренадо, основателю первой газеты во Франции. Он тоже ясно видел, насколько могли быть полезны проницательные, пронырливые, всеведущие агенты из евреев, которые впоследствии в лице Бловица, Левинсона и друг. должны были оказать столько услуг железному Канцлеру.

Он употребил Лопеца в качестве шпиона, остался им доволен, поручил ему переговоры относительно каких то кораблей в Голландии и, по возвращении, сделал его ординарным советником.

Тип никогда не теряет своих черт. Если бы еврея короновали императором Западной Римской Империи, он бы ухитрился продать железную корону. Во время своей миссии Лопец занимался торговлей подержанными вещами и по возвращении в Париж устроил продажу, на которую сбегались еще больше, чем на распродажи Рашели и Сары Бернар. «В Голландии он накупил множество индейских редкостей и, по возвращении домой, составил опись, которую опубликовал через судебного пристава. Это вышла С.-Жерменская ярмарка в малом виде; там постоянно теснилась знать».

Однако этот Лопец, кажется, был сравнительно честным человеком. Его обвиняли в том, что он был шпионом двух правительств, но впоследствии было доказано, что он служил лишь одному, что, как нашептывает мне на ухо один анти семит, доказывает, что он был не настоящий еврей.

По видимому Ришелье не особенно церемонился со своим государственным советником. Однажды, рассказывает тот же Тальман, когда Лопец возвращался из Рюэля со всеми своими бриллиантами, с целью показать их кардиналу, Ришелье, ради забавы, приказал, чтобы на него напали мнимые воры, которые, впрочем, только напугали его. Дело шло обо всем имуществе Лопеца, а потому страх его был так велик, что на мосту в Нельи ему пришлось переменить рубашку, настолько она была испачкана. Канцлер, в карете которого он ехал, рассказывал, что он довольно смело оборонялся от воров. Кардиналу было неприятно, что он сыграл Лопецу такую штуку, потому что он чуть не уморил бедняка и, чтобы поправить дело, пригласил его к своему столу, что было не малою честью.

Впрочем для Лопеца не щадили насмешек. Однажды аббат де Серсе и Лопец препирались из-за того, кому пройти первым. «Да ну же, Лопец», сказал Шателье, «Ветхий Завет ведь предшествует Новому».

В другой раз Лопец заломил невероятную цену за распятие.

А ведь вы самого Христа дешевле продали, заметил ему кто-то.

Благодаря тому, что он занимался одновременно несколькими профессиями, Лопец скопил-таки себе значительное состояние, которым и хвастался с нахальством себе подобных. У него было шесть упряжных лошадей, «и ничья карета не бывала так часто впереди карет посланников, как эта».

У него был довольно хороший дом в улице Petits Cеamps, и он постоянно повторял: «в моем доме огромное количество дымовых труб».

Что удивительного в этой фразе, над которой потешались современники? Подобная мысль придет в голову всякому, и самое это удивление указывает на огромную разницу между тогдашним вежливым, утонченным, хорошо воспитанным и теперешним грубым обществом.

В наше время восприимчивость к известным тонким оттенкам притупилась даже у христиан. Никто не удивляется, когда барон Гирш, угощая за своим столом людей, которые имеют претензию быть представителями С.-Жерменскаго предместья, спокойно говорит своим гостям в ту минуту, как подают клубнику в январе: «не стесняйтесь, кушайте сколько угодно; хоть это и дорого стоит, но мне ни по чем» [5]

Был ли Лопец евреем или нет, но он умер в Париже, в 1649 г. христианином. Его похоронили на кладбище св. Евстафия и на его памятнике начертали следующую надпись:

Natus Iber, Vixit gallus, legemque secutus,

Auspice nunc Christo, mortuus astra tenet.

Если во Франции еврей приобретал права гражданства только при том условии, что энергически отрекался от своего происхождения, то в других местах он перестал быть парией прежних дней; в Голландии он нашел не только убежище, но и благоприятную почву, на которой все его недостатки не имели возможности развиваться, а хорошие стороны могли проявляться.

Действительно, судьба этого племени странна: изо всех племен оно одно пользуется преимуществом уживаться во всяком климате, а между тем оно может удерживаться без вреда для себя и других лишь в совершенно особой нравственной и интеллектуальной атмосфере. Со своею склонностью к интриге, своею маниею беспрестанно нападать на христианскую религию, своею страстью разрушать чужую веру, что составляет такой странный контраст с его полным нежеланием обращать кого-либо в свою собственную, еврей во многих странах подвергается искушению, которому редко может устоять; этим-то и объясняется то беспрерывное гонение, предметом которого он является, как только ему приходится иметь дело с глубокомысленными мозгами немцев, столь жадных до систем и идей, с умами французов, которые так любят новинки и остроты, с воображением славян, всегда находящимися в поисках за мечтами. — Он тогда не может удержаться, выдумывает социализм, интернационализм, нигилизм извергает в общество, которое его приютило, революционеров и софистов Герценов, Гольдбергов, Марков, Лассалей, Гамбетт, Кремье; он зажигает страну, чтобы испечь яйцо, содержащее нескольких банкиров, и наконец все единодушно восстают, чтобы выгнать его.

Напротив, над крепкими головами англичан и голландцев еврей бессилен. Он чует своим длинным носом, что нельзя ничего поделать с людьми, преданными своим старым обычаям, стойкими в своих традициях, унаследованных от предков, внимательно следящими за своею выгодою. Он ограничивается тем, что предлагает сделки, которые подвергаются предварительному обсуждению и принимаются только тогда, если они выгодны, но он не рассказывает там небылиц, не говорит сыновьям, что их отцы были канальи или презренные рабы, не предлагает им сжигать свои памятники, не делает мошеннических займов, не устраивает коммуны: он счастлив и другие тоже.

Маленькая промышленная и торговая Голландия, сама чуждая того рыцарского идеала, который так ненавистен сынам Иакова, была настоящею колыбелью современного еврея. Впервые израиль вкусил там не тот блестящий успех, который опьяняет еврея и губит его, а продолжительное спокойствие, правильную и нормальную жизнь.[6]

Если хотите хорошо изучить еврея, то смотрите Рембрандта; нет этого мало, его надо созерцать, изучать, анализировать.

Рембрандт, ученик Изааксона-ван-Шваненберга и Якова Пинаса, был сперва жильцом, а потом владельцем того дома в Иоден-Брестрет (Еврейская улица), в котором он написал все свои чудные произведения, и всю жизнь провел среди израиля. Даже его мастерская, заваленная изящными произведениями искусств, представляющего склад материй и безделушек, похожа на лавку старьевщика, в глубине которой разбегающиеся глаза замечают отвратительного старика с крючковатым носом. Его произведения отличаются еврейским колоритом, их общий тон — желтый, тот горячий и яркий желтый цвет, который кажется как бы отблеском золота.

Как красноречивы эти Рембрандтовские евреи, при выходе из синагоги разговаривающие о делах, о курсе флорина или о последнем транспорте из Батавии; эти путешественники, идущие потихоньку с палкой в руке, с видом вечного жида, который чувствует, что придет до места и сядет где-нибудь.[7]

Еще поразительнее алхимик, стоящий в исступлении перед каббалистическим кругом, вокруг которого начертаны таинственные письмена, поясняющие «Сефер» или «Зохар» и открывающие день и час, в который совершится великое событие. А доктор Фауст облик которого едва выступает из густой тени, разве не еврей? В этом одушевленном рембрандтовском мраке, движутся светящиеся атомы. Вам чудится, что вы слышите, что думает этот высохший, как пергамент, костлявый, полумертвый с виду человек, который через открытое окно вопрошает небо и ищет в нем звезду израиля, долженствующую встать на востоке после стольких лет ожидания.

Действительно все шло к лучшему для евреев. В Англии они нашли человека по сердцу, Шило, ложного мессию, исключительно земного вождя, который, не опираясь ни на какое традиционное право, поневоле принужден обращаться к тайной силе, находящейся в руках евреев. Кромвелль,[8] поддерживаемый франмасонством, уже могущественным, но еще тайным и очень осторожным,[9] был ревностным покровителем евреев и старался отменить указ об изгнании, тяготевший над ними. Утверждают, что в это время евреям было формально даровано право селиться в Англии. В своей любопытной книге «Моисей Мендельсон и политическая реформа евреев в Англии» Мирабо, бывший еврейскою креатурою, как и Гамбетта, таким образом рассказывает о переговорах, завязавшихся по этому поводу.

«Ненависть к папизму, которая тогда преобладала или вернее разжигала другие страсти, внушала настроение благоприятное для евреев. В их пользу было сделано несколько парламентских запросов, и если ни один из них не имел успеха, то по крайней мере они побудили амстердамских евреев сделать предложение о том, чтобы их единоплеменникам было дозволено селиться в Англии.

Начались переговоры и Манассия-бен-Израель был избран для совещаний об условиях. Этот почтенный раввин приехал в Англию и убедил Кромвелля серьезно отнестись к заявлению, выраженному им от лица его братьев.

Тогда протектор созвал на совет двух судей, семерых граждан и четырнадцать духовных лиц и спросил их, будет ли законно вновь допустить евреев в Англию, и в случае утвердительного ответа, при каких условиях это может быть снова признано. Четыре дня прошли в ненужных пререканиях со стороны служителей св. Евангелия и Кромвелль их отослал, говоря, что они еще усилили его нерешительность.

Исход частных переговоров протектора неизвестен. Некоторые писатели утверждают, что он даровал евреям разрешение поселиться в Англии, но другие свидетельствуют, что это разрешение было им дано лишь в царствование Карла II в 1664-65 г.».

Манассия-бен-Израель, которому Виктор Гюго уделил такое выдающееся место в своей драме «Кромвелль», играл при Кромвелле роль, по преимуществу свойственную евреям, роль Рейнаха, которому можно все говорить, не стесняясь совестью, живущею в душе самого низкого христианина. По часто встречаемому противоречию и более логичному, чем думают обыкновенно, протектор вопрошал о тайнах неба человека, которого употреблял для самых низких житейских целей.[10]

«Странная участь! следить за людьми и за звездами; на небе быть астрологом, на земле шпионом».

Благодаря внезапной перемене, Манассия, который в первом своем явлении кладет мешок с деньгами к ногам Кромвелля, вдруг из ловкого посредника в денежных делах, приносящего свою долю добычи всемогущему человеку, становится каббалистом, алхимиком, и когда протектор его спрашивает: буду ли я королем? отвечает ему с некоторою искренностью:...» в своем эллиптическом течении твоя звезда не составляет таинственного треугольника со звездою Зода и звездою Надира».

Потом ненависть к христианину и жажда крови гоя овладевает евреем при виде спящего Рочестера и он начинает искушать вопрошающего. Кромвелль может приобрести эту высшую власть, ему достаточно принести в жертву христианина. Не есть ли это вечный договор, предлагаемый израилем честолюбцам? Пусть они поразят Церковь, и они будут велики; в обмен за преследования им дадут скоропреходящий призрак власти.

Манассия.

«Порази его! ты не можешь совершить лучшего деяния!

(В сторону) Рукою христианина принесем в жертву христианина!

Сегодня субботний день, порази его!»

Но Кромвелль не Гамбетта; он не похож на вождей директории, которые, избив республиканцев, просят у республики немного золота, чтобы содержать публичных женщин. — Это неустрашимый и мрачный герой Ворчестера и Нэзби, человек верующий. При слове шабаш, он как бы просыпается от сна и вздрагивает.

Кромвелль.

«...Сегодня постный день!

Что я делаю? в день бдения и божественного отдыха

Я чуть не совершил убийства и слушаю прорицателя.

Уходи прочь! еврей»...

Поэт, ясновидящий, творец «Молитвы за всех», долженствовавший покинуть своих внуков на попечение какого-то Локруа, был положительно вдохновлен духом Шекспира, когда писал «Кромвелля».

Мишлэ изобразил нам ростовщика требующего крови за золото, Шекспир в Шейлоке нарисовал торговца человеческим мясом; тип же воплощенный Виктором Гюго в Манассии — иной. Это уже современный еврей, замешанный в заговорах, разжигающий междоусобия и войны, переходящий то на сторону Наполеона, то на сторону Священного союза.

Вся эта сцена IV акта достойна Шекспира; это театр как его понимал Шекспир в «Генрихе V», а до него Эсхил в «Персах» ; живая история, изложенная в виде диалога и представленная перед собравшимися зрителями. Послушайте, что говорит «шпион Кромвелля, банкир кавалеров».

«Не все ли равно, которая из враждующих сторон падет? Лишь бы христианская кровь текла ручьями. Я надеюсь, по крайней мере! Вот хорошая сторона заговоров».

Уже более столетия мы слышим этот монолог от берегов Сены до берегов Шпре. Не есть ли он заключение всех пушечных выстрелов в Европе? Лишь бы текли кровь и золото, израиль всегда рад, и Берлин через посредство «Всемирного Израильского Союза» подает руку Парижу.

В XVII веке Франция, к счастью для себя, еще не дошла до этого и даже не вступала на путь соглашения с Англией.

Знаете ли, сколько в Париже насчитывалось евреев при Людовика XIV, когда Франция была в апогее своего могущества и по истине царила над миром не только силою оружия но и превосходством своей цивилизации? Не более четырех семейств, живших в столице и полутораста человек приезжих. В 1705 г. было всего восемнадцать человек, большей частью служивших при складах в Меце и имевших разрешение от канцлера приезжать в столицу.

«Нет сомнения» говорит главный начальник полиции, «что ажиотаж и ростовщичество составляют их главное занятие, ибо это, если можно так выразиться, вся их наука, и у них считается как бы законом по возможности обманывать тех христиан, с которыми они имеют дело».

Изредка в переписке управляющих провинциями идет речь о каких-нибудь отдельных евреях, каков напр. некий Мендес, обладатель состояния в 500-600 тысяч ливров, изгнание которого вредно отозвалось бы на торговле провинции. Кажется можно считать евреем актера Монфлери, настоящее имя которого было Захария Жакоб. Это тот самый, который в отмщение за безобидные насмешки Мольера, подшутившего над ним в «Imprompti Versailles», что он «толст и жирен за четверых», обратился к Людовику XIV с челобитной, в которой обвинял великого комика в том, что он женат на собственной дочери. Самуил Бернар, по-видимому, тоже был еврей. Вольтер утверждает, что да. Мы читаем в его письме к Гельвициусу: «Я бы желал, чтобы парламент наказал за банкротство Самуила Бернара — еврея, сына еврея, обер-гофмейстера королевы, рекетмейстера, обладателя девяти миллионов и банкрота».

В данном случае денежный вопрос, всегда имевший такое значение в глазах Вольтера, мог внушить ему эпитет еврея. В 1738 г. в своей речи о «Неравенстве состояний», он посвятил Самуилу Бернару-отцу два стиха, которые впоследствии исключил из своих произведений, когда сын, носивший титул графа де Кубер, заставил поэта потерять 60 тыс. ливров.

В эпоху регентства появился еврей Дюлис, злодеяния которого занимали весь Париж. Этот разбогатевший еврей имел любовницу, актрису Пелиссье; разорив не мало народа и будучи принужден бежать в Голландию, где было все его состояние, он дал Пелиссье 50 тыс. ливров с тем, чтобы она за ним последовала, но та прокутила эти деньги с Франкером, скрипачом оперного оркестра, и не подумала уезжать. Взбешенный Дюлис послал в Париж своего лакея, чтобы он убил Франкера; попытка не удалась, лакея схватили и колесовали живьем, а Дюлис, не явившийся в суд, был заочно приговорен к той же казни. [11]

Барбье замечает, что следовало задержать Пелиссье и приговорить ее к наказанию за то, что она была в связи с евреем. Действительно, в некоторых провинциях христианам и христианкам, имевшим сношения с врагами их племени, этот поступок вменяется в преступление против природы.

Впрочем евреев терпели в Меце, где французские короли нашли их уже поселившимися. Жалованные грамоты, дарованные Генрихом IV, гласят, что он берет под свое покровительство «двадцать четыре еврейских семейства, происходящих от восьми первых, живших в Меце при его предшественнике».

Эти евреи жили в Арсенальной улице близ окопов Гиза; герцога Эпернон дал им в 1614 г. право приобретать дома в квартале С.-Феррон, но нигде более. Его сын, герцог Ла-Валетт, определил, какой доход они могут получать, и чтобы очистить квартал, приказал ограничить место, заключавшее их жилища, большими каменными распятиями, вделанными в стену последнего дома каждой улицы. Мецкие евреи носили бороду, черный плащ и белые брыжжи и были избавлены от желтой шляпы.

Среди них было несколько случаев обращения. Братья Вейль приняли крещение от Боссюэта, бывшего тогда каноником мецского собора. Во время пребывания Людовика XIV в Меце, дочь короля крестила 11 летнюю еврейку из соседней деревни; в таких случаях стреляли из пушки и звонили в колокола.

В начале XVIII в. Бранка каким-то образом узнали о существовании этих евреев и возымели остроумную мысль извлекать из них доход.

31 дек. 1715 г. Людовик Бранка, герцог де Виллар, барон Уаз, выхлопотал от регента постановление, по которому мецские евреи поступали под его покровительство с обязательством платить по 40 ливров от семьи.

Этот оброк был на 10 лет предоставлен Бранка и графине Фонтен. Евреи протестовали, что им вовсе ненужно это покровительство, Бранка хотели его оказывать во что бы то ни стало, и наконец сошлись на 30 ливрах. Число евреев в Меце, по переписи 1717 г., равнялось 480, в 1790 их было до 3000.

Впоследствии израиль многократно и безуспешно хлопотал перед королем, Бранка упорно защищали доходную статью, которую сами себе создали. Блестящий герцог де Лорагюэ, тоже из рода Бранка, продолжал брать этот оброк, невозмутимо получал его вплоть до 1792 г. и выпустил своих протеже по неволе лишь у подножия революционного эшафота.

«Вот злоупотребления, от которых нас избавил 89 год!» воскликнут республиканские писатели, и те же писатели, которые находят отвратительным, чтобы Виллар получал с евреев несколько золотых на свои карманные расходы, считают совершенно справедливым, чтобы евреи, при помощи финансовых мошенничеств, обирали миллионы у христиан, чтобы вчерашний нищий становился завтрашним нахалом. Во всех случаях они стоят за иноземцев. Притом эти вельможи делали честь деньгам, которые тратили широко и щедро. Артисты и ученые были как у себя дома в несравненных жилищах этих патрициев. Лорагюэ беспрестанно занимал Париж своими любовными и иными приключениями, своими остротами, дуэлями, брошюрами, эпиграммами, эксцентричными процессами, взрывами своего чисто французского веселья.

Неправда ли что пышность больше была к лицу этому вельможе с высокомерным видом, любовнику Софии Арну, щедрому расточителю, который дал необходимую сумму, чтобы уничтожить скамейки, загромождавшие сцену, сотруднику Лавуазье, оригинальному причуднику, чем маленькому невзрачному Альфонсу Ротшильд, который угрюмо проезжает по Парижу со своей бесцветной немецкой физиономией.

Нет медали без оборотной стороны и нет победы без неприятных последствий. Покорение Эльзаса тоже принесло Франции значительное количество евреев, без которых она отлично обошлась бы.

Евреи весьма многочисленные в Эльзасе, терпели там очень дурное обращение. Они зависели не прямо от короля, а от вельмож, которые, по странному противоречию, имели право их принимать, а изгонять не смели. Евреи должны были платить, кроме взноса за право жительства, достигавшего обыкновенно 36 ливров в год, еще почти такую же сумму при водворении на месте и кроме того несли дорожную пошлину. Вследствие восстания возбужденного между ними в 1349 г., они были лишены права жить в Страсбурге и платили налог всякий раз, как входили в город.

Присоединение Страсбурга к Франции несколько улучшило положение евреев. Начиная с 1703 г., говорит Легрель в своей книге «Людовик XIV и Страсбург», французские власти стали настаивать на отмене этих старых обычаев, ибо израильские купцы взяли на себя военные поставки. Эта перемена, которою воспользовалась и семья Серфбер, привлекла столько евреев, что до 89 г. их уже насчитывали в той местности до двадцати тысяч, при чем в их руках находилось долговых расписок миллионов на 12-15.

Людовик XII распространил на Прованс указы об изгнании евреев из Франции, но многие из них в той местности последовали совету, данному их иностранными единоверцами, и сделали вид, что обратились в христианство. В 1489 г., когда шла речь об изгнании евреев, Шаморр, раввин Арльскаго приказа, написал, от имени своих собратьев, константинопольским раввинам, спрашивая их, что делать, и получил от них следующее письмо.

«Возлюбленные братья в Моисее,

Мы получили ваше письмо, которым вы нас уведомляете о неудачах и несчастиях, переносимых вами, в чем мы вам так сочувствуем, как будто это случилось с нами.

Вот совет наших величайших раввинов и сатрапов: вы говорите «что французский король хочет, чтобы вы были христианами, — поступите так, если нельзя сделать иначе, но продолжайте хранить в сердце закон Моисея. У вас хотят отнять ваше имущество, — сделайте из своих детей купцов, и при помощи торговли вы заберете их добро.

Вы жалуетесь, что они посягают на вашу жизнь, — пусть ваши дети сделаются врачами и аптекарями, и, без страха наказания, будут их лишать здоровья.

Они разрушают ваши синагоги, — старайтесь, чтобы ваши дети становились канониками и причетниками, ибо тогда они могут разрушать их Церковь.

Что же до того, что вам приходится переносить оскорбления, — пусть ваши дети сделаются адвокатами, нотариусами и вообще людьми, которые занимаются общественными делами, и этим способом вы будете властвовать над христианами, приобретете их земли и отомстите им. Не уклоняйтесь от совета, который мы вам даем, ибо по опыту увидите, что из униженных вы станете владыками.

V.S.S.V.F.F. — Глава Константинопольских евреев, 21 Касле, 1489.

Излишне говорить, что это письмо тоже объявлено апокрифом. Что до нас касается, то мы не видим, на каком основании можно оспаривать подлинность этого документа, который в сжатых чертах замечательно резюмирует суть еврейской политики.[12]

Только в авиньонском округе, бывшем тогда папскою областью, французские евреи нашли более или менее полную свободу и относительную безопасность. В средине средних веков Авиньон мог бы назваться «еврейским раем».

Авиньонские евреи, насчитывавшие в своей среде выдающихся раввинов, по-видимому, некоторое довольно долгое время составляли особую ветвь, отличную от немецких и португальских евреев. В XIV в. раввин Рейбер заставил их принять особую обрядность, которую они соблюдали до XVIII века, когда окончательно слились с португальскими евреями.

Конечно, от времени до времени против них разражались народные вспышки вследствие слишком вопиющего ростовщичества, но тут всегда вмешивался папа или легат, чтобы успокоить умы.

Впрочем и там, как и всюду, евреи, ничуть не стесняясь, бесчестно поступали с христианами, согласившимися их принять, и оскорбляли их верования. У входа в церковь св. Петра Авиньонскаго долго находилась кропильница, напоминавшая одну из их выходок: «кропильница прекрасной еврейки». Одна еврейка, редкой красоты, вздумала проникнуть в храм в праздник Пасхи и плюнуть в освященную воду. В наше время, в награду за такой прекрасный подвиг, прекрасная еврейка получила бы звание главной смотрительницы всех школ Франции; но тогда она подверглась наказанию кнутом на торговой площади, и в память этого события была составлена надпись, напоминавшая о совершенном святотатстве и понесенном наказании.

В Карпантра, говорит нам Андреоли в своей «Монографии о соборе св. Сиффрена», стоял некогда на паперти большой железный крест со следующею надписью: «Horatius Capponius Florentinus, episcop. Carpentor crucem hanc sumptibus hebreorum erexit ut, quam irriserant magis conspicuam, venerandam ac venerandam aspicerent, 11 febr. 1603». Однажды в Страстную пятницу евреи в насмешку торжественно распяли соломенное чучело. Крест этот был водружен ради искупления, и евреи должны были его поддерживать вплоть до 1793 г., когда он был заменен деревом свободы. Соломенное чучело хранилось в архивах епископского дворца, откуда его вынимали раз в год.

Одна только еврейская колония в Бордо процветала. Когда Испания, по окончательном поражении гренадских мавров, была призвана играть роль в Европе, она сделала то же самое, что и Франция после усиления монархии: она удалила из своих недр элементы, бывшие причиною беспрестанных волнений. 30 марта 1490 г. король Фердинанд Арагонский и королева Изабелла Кастильская, по совету знаменитого Ксименеса, издали указ, повелевавший всем израильтянам покинуть страну.

Несколько семейств укрылись тогда в Португалии, где нашли временное покровительство; вскоре они были снова изгнаны, и Мишель Монтэнь, родители которого принадлежали к гонимым, пересказал раздирающие сердце подробности этого вторичного отъезда в главе, где чувствуется больше душевного волнения, чем обыкновенно в произведениях этого скептика.

Некоторые из изгнанных пришли искать убежища в Бордо. Между ними находились Рамон де Гранольяс, Бертран Лопец или де Лупп и другие, которые быстро заняли место в Бордоском обществе в качестве юрисконсультов, врачей и негоциантов.[13]

И так мать Монтеня, Антуанетта де Лупп или Лопец, была еврейка, и этот факт небезынтересен для тех, кто любит объяснять наследственностью темперамент писателя. Житейская мудрость и краткая ирония этого насмешника и разочарованного как бы имеет связь, не смотря на столетия их разделяющие, с разочарованной философией «Екклизиаста». Не взирая на воспитание и христианскую атмосферу эпохи, на многих страницах «Опытов» находим отголосок безнадежных речей библейского Когелета, который, прогуливаясь по террасе этамского дворца, размышлял о тщете человеческих намерений и объявлял, что самые лучшие надежды не стоят наслаждений данной минуты и хорошей трапезы, вспрыснутой энгадийским вином.

Осторожное возражение учению Церкви и скрытая шутка, сдерживаемая в границах благоразумия, у Монтэня идут дальше, чем кажется сначала. В трогательном рассказе о страданиях португальских евреев, носящем заглавие: «Различные преследования, которым тщетно подвергали евреев, чтобы заставить их переменить веру», чувствуется тайное восхищение перед этими упрямцами, которые столько выстрадали и все же не отреклись. Кое-где, проскальзывает намек на семейные несчастия, которые во что бы то ни стало хочешь забыть и других заставить забыть, чтобы не напоминать людям, среди которых живешь, о проклятом происхождении. Это видение испанских костров, которое предстало автору «Опытов» во время посещения синагоги в Риме, описанного им, как будто преследовали советника парламента в его замке Монтэнь, когда он писал: «надо очень высоко ценить свои догадки, чтобы ради этого изжарить человека живем».[14]

Монтэнь и Дюма-сын, оба еврейского происхождения по матери, суть единственные по истине достойные французские писатели, которых произвело израильское племя, оплодотворенное примесью христианской крови. Не делая сближения между легкой улыбающейся шуткой первого и горькой насмешкой второго, можно сказать, что оба они были разрушителями, оба в различных видах выставляли на показ смешные стороны и пороки человечества, не давая ему взамен положительного идеала. Оба смеялись и плакали, оба были разочарованы и разочаровывали других.

У Дюма в особенности влияние, оказываемое еврейским племенем, обусловливает уменьшение умственного наследия нашей страны. Ни один современник не был так занят религиозными вопросами, ни один не проникал так глубоко в тайники человеческого существа. Я просил одного из самых выдающихся членов тех конгрегаций, которые были изгнаны шайкою Гамбетты, прочесть прекрасные «Предисловия», в которых столько мыслей, и помню, что он мне писал по этому поводу: «этот человек был создан, чтобы быть священником».

Будучи освещен истиною, этот стойкий и зрелый ум мог бы оказать неисчислимые услуги: у него самого как будто было внутреннее сознание того, что он сам терял и заставлял других терять тем, что не верил. Он не повиновался ни низкому тщеславию, ни грязному соблазну, ни желанию стать в хорошие отношения с так называемыми нынешними свободомыслящими, о которых он часто отзывается с высокомерным презрением, но никогда не мог сделать решительного шага: он был, слепорожденный и остался слеп.

Интересно будет впоследствии изучать у великого писателя тот рок, тяготеющий над племенем, от которого он никак на мог избавиться.

По поводу Шекспира великий драматург красноречиво говорит в предисловии «Иностранец» о тех писателях, которые под старость теряются в отвлеченностях, расплываются в том, что составляет сущность их бытия. А каким же светом озаряет психология писателя миллионы нетронутого золота в «Багдадской принцессе» ?

Шекспир, ариец по преимуществу, устремился в область мечты, в феерию, в почти неосязаемую фантастичность «Цимбелина» и «Бури». Последний артистический замысел Дюма имел целью материализировать до последних пределов, придать осязаемую действительную форму той спорной страсти к золоту, которая живет во всяком, имеющем хоть каплю семитической крови в жилах. Шекспир возвращается на небо, Дюма возвращается на восток, в Багдад; первый, в последнем и высшем усилии своего таланта, хочет поймать облако, второй хочет нагромоздить как можно больше металла сразу, и, что бы соблазнить свою героиню, не находит ничего лучше, как возможность ворочать грудами нового, девственного золота. Это напоминает нам гнев, охвативший афинян в храме Вакха, когда, в пьесе Эврипида, Беллерофон воскликнул, что надо боготворить золото. Арийский гений возмутился таким богохульством, и актер, чуть не побитый каменьями, должен был удалиться со сцены.

Мы уже говорили, что португальские евреи были допущены во Францию в качестве не евреев, а «новых христиан», и только на правах христиан они получили в августе 1550 года жалованные грамоты, которые были проверены в заседании парламента и в парижской отчетной палате 22 сент. Того же года, а записаны только в 1574 г. Докладная записка парижских купцов, которые в 1767 г. восстали против поступления евреев в ремесленные корпорации, настаивает на этом обстоятельстве.

Невозможно, говорит эта записка, придумать проект, составленный с большею ловкостью и хитростью, чем проект о поселении евреев в Бордо. Во первых они предстали в новом виде, а именно под названием «новых христиан», которое было выдумано для того, что бы обмануть религию всехристианнейшего короля. Генрих II даровал им жалованные грамоты и можно предположить, что они поспешили заставить внести их в списки; ничуть не бывало: 24 года прошло, не без пользы для них, в поисках за местом, которое бы было самым подходящим для их видов, — и они выбрали Бордо. Вы опять подумаете, что они представили свои жалованные грамоты парламенту этого города для внесения в списки? Их пути не так прямы. Менее известные в Париже, чем в Бордо, они обращаются к парижскому суду и там заставляют внести в списки свои жалованные грамоты в 1574 г.

Как бы то ни было, португальцы всякий раз энергически протестовали, когда их считали за евреев. В 1614 г. их потревожили и они доложили королю, «что они уже давно живут в Бордо, и что зависть к их имуществу заставляет смотреть на них, как на евреев, чего вовсе нет, ибо они очень ревностные христиане и католики».

Они строго подчинялись всем обрядностям католической религии, список их рождений, бракосочетаний и смертей вносился в церковные метрики; их контракты начинались словами: во имя Отца и Сына и св. Духа.[15]

Прожив таким образом около полутораста лет, евреи остались так же верны своим верованиям, как и в день прибытия. Как только обстоятельства оказались благоприятны, в 1686 г., по словам Веньямина Франчиа, они открыто вернулись к иудейству, перестали крестить детей и сочетаться браком у христианских священников.

Даже евреи, семейства которых более 200 лет официально исповедовали католицизм в Испании, перешли границу и позволили совершить над собою обряд обрезания и бракосочетания по израильскому обряду в Бордо, как только там поселились раввины.

Стойкость, упорная живучесть иудейства, которую ничто не может сокрушить, даже самое время и которая тайно передается от отца к сыну, наверно является одним из самых любопытных явлений для наблюдателя.

Немногие умы во Франции, еще способные связать две мысли подряд, найдут здесь случай поразмыслить над анти религиозным движением, изучение которого еще впереди, ибо элементы этого изучения, т. е. сведения о настоящем происхождении преследователей очень неполны, хотя с некоторого времени уже занимаются собиранием этих сведений.[16]

Многие из бесчисленных иностранных евреев, пробравшихся во Францию вследствие большого передвижения 1789 г. устроились втихомолку и зажили тою же жизнью, что и все. Вдруг представился благоприятный случай; старая ненависть против христианства, усыпленная у отцов, проснулась у детей, и; прикрываясь именем свободомыслящих, они принялись оскорблять священников, ломать двери святилищ, ниспровергать кресты.

В Бордо, как и всюду, развитие еврейской язвы следовало своему психологическому течению, той эволюции, которой оно подчиняется везде, во всех климатах, во все эпохи, без всяких исключений.

22 мая 1718 г. де Курсон, губернатор Бордо, констатировал присутствие 500 лиц принадлежавших к еврейскому вероисповеданию. В 1733 г. их было уже 4000-5000. Как только они почувствовали себя вольнее, то нашли возможность открыть семь синагог.

Со своим обычным нахальством они вздумали занять первое место. Чтобы возвысить пышность своих погребений, они заставляли участвовать в процессиях городскою стражу.

На наших глазах повторяются те же факты в аналогичном порядке. Под тем предолгом, что дежурный офицер, сообразуясь с буквой устава, отказался следовать за гражданскими похоронами Фелисьена Давида, еврейское франмасонство завопило: «что вы сделали со свободной мыслью, этой великою вещью!» Это первая ступень. Когда надо было везти Гамбетту на кладбище Пер-Лашез, масонство заставило чиновников и офицеров принять участие в похоронах, которые возбудили негодование всех порядочных людей. Это вторая ступень. Через некоторое время чиновникам, офицерам и гражданам запретят присутствовать при церковных похоронах на том основании, что это клерикальная манифестация. Это будет третья ступень.

По достижении этой третьей ступени обыкновенно является в странах, еще не вполне охваченных гниением, энергичный человек, который, вооружившись хорошей метлой, выгоняет в шею всех этих господ. Тогда разражается сцена протеста, — это самое решительное средство.

«О, бедный израиль, жертва злых! ты плачешь, но придет и твой черед».

Между тем бордоские евреи не прочь были и позабавиться. Доклад, поданный в 1733 г. де Буше, свидетельствует, что евреи брали в услужение хорошеньких крестьянок, соблазняли их для того, чтобы они служили кормилицами их собственных детей, а детей рожденных крестьянками, отдавали в воспитательный дом.

Это в порядке вещей: гой, дочь или сын гоя созданы для того, чтобы обогащать и забавлять еврея. Их удел быть пушечным мясом, рабочим скотом, служить для наслаждения и непотребных домов. Вчерашняя история повторяется и сегодня. Некоторым добрым женщинам и героическим девушкам удавалось прежде спасать эти жертвы нищеты и разврата от отчаяния и стыда, теперь и этому будут мешать.

Канцлер д'Агессо, которого нельзя заподозрить в ненависти к просвещению, был поражен смелостью действий бордоских евреев и старался их сдерживать.

По правде сказать, португальские евреи таки терпели от своих единоверцев. Разные Сильва, Ланейры, Перейры и Ко стояли во главе банкирских и торговых домов и оказывали государству некоторые услуги. К несчастью, видя город открытым, целая туча авиньонских и немецких евреев ринулась на Бордо. Португальцы, принадлежавшие к колену Иудову, были поставлены в весьма затруднительное положение сынами колена Венияминова, которые деятельно предались торговле старым платьем и тряпьем и при этом не всегда отличались желаемою честностью.

В довершение беды возгоралась сильная распря из-за кошерного вина, на которое раввины предъявляли права на том основании, что они его делали по уставу, между тем как немецкие раввины хотели его приготовлять сами и ничего не платить.

В наше время эти раздоры были бы прекращены очень просто: всех соперничающих евреев назначили бы префектами или под–префектами и попросили бы их вымещать свою злобу на христианах; но XVIII век до этого еще не дошел.

Несмотря на сопротивление авиньонских евреев, утверждавших, что они занимаются крупной торговлей, определением совета от 22 янв. 1734 г. было решено окончательное изгнание без всякого отлагательства всех авиньонских и немецких евреев, поселившихся в Бордо или в других местностях провинции Гюйены. Благодаря этой мере, португальские евреи могли в относительном спокойствии оставаться в Бордо до революции.

Однако Бордо был для евреев слишком узким полем действия; они тщетно пытались в 1729 г. поселиться в Ла Рошель; другое постановление от 22 авг., вследствие донесения д'Агессо, которого мы находим всюду, где идет речь о спасении отечества, изгнало их из Невера.

Но особенно они добивались попасть в Париж. В 1767 г. они вообразили, что нашли средство проникнуть туда. Одно постановление совета гласило, что, при помощи грамот жалованных королем, иностранцы могут вступать в ремесленные цехи. Евреи, которые никогда не унывают, вообразили что им легко будет пробраться этим путем.

Шесть торговых корпораций выразили энергический протест. «Прошение парижских купцов и негоциантов о недопущении евреев» является одним из самых интересных документов по семитическому вопросу.

Действительно, больше нельзя рассказывать нам старые сказки о фанатических народах, подстрекаемых монахами, о религиозных предрассудках. Эти горожане-парижане XVIII века, современники Вольтера, вероятно довольно равнодушны к вопросам веры.

Они обсуждают вопрос не с религиозной, а с социальной точки зрения. Их доводы, внушенные здравым смыслом, любовью к отечеству, чувством самосохранения, тождественны с доводами берлинского, австрийского, русского, румынского комитетов, и их красноречивое прошение является первым документом современного антисемитического процесса, на который будет опираться начинающее двадцатое столетие, если процесс затянется до тех пор.

Парижские купцы энергично противятся тому, чтобы евреев ставили на один уровень с иностранцами. Иностранец — есть понятие свойственное всем цивилизованным людям; еврей же стоит вне всяких наций, это чужой, нечто вроде древнего циркулятора.

Принятие этого сорта людей в политическое общество является очень опасным; их можно сравнить с осами, которые забираются в ульи для того,[17] чтобы умерщвлять пчел, вскрывать им живот и высасывать мед, находящийся в их внутренностях. Таковы евреи, у которых невозможно предполагать гражданских добродетелей, присущих членам политических обществ.

Ни один из этих людей не был воспитан в правилах законной власти. Они даже считают, что всякая власть есть захват их прав, и мечтают только о том, чтобы достигнут владычества над вселенной, считают все владения своею собственностью, а подданных всех государств за узурпаторов, отнявших у них имущество.

Часто случается, что, желая возвыситься над предрассудками, утрачиваешь настоящие руководящие правила. Известная современная нам философия пытается оправдать евреев и доказать несправедливость отношения к ним европейских государей. И так, или надо считать евреев виновными или ставить в вину государям, предшественникам Его Величества, жестокость, достойную самых варварских веков.

Эти купцы XVIII века, которые были поумнее наших теперешних лавочников, позволяющих выгонять себя для того, чтобы уступать место дерзким пришельцам, указывают в выражениях, достойных Туссенеля, на свойственный евреям дар сплачиваться и соединяться против тех, кто им оказал гостеприимство. То, что они пишут о состояниях, добытых честным трудом, является как бы завещанием старых парижских коммерсантов, столь честных, добросовестных, далеких от бесстыдной рекламы, без которой вам теперь не продадут и аршина камлота, и благодаря которой туристы смотрят на Париж, как на разбойничий притон.

Евреи притесняют всех иностранцев; это частицы ртути, которые бегают, рассыпаются и при малейшем наклоне соединяются в одно целое. Редко случается быстро разбогатеть от торговли, если ее вести с должной честностью; вообще можно утверждать, что состояния французов и особенно парижских купцов добыты законно. Евреи, напротив, в течении немногих лет накопляли огромные богатства, да и по ныне мы это видим. Уж не обязаны ли они этим какой-нибудь сверхъестественной способности?

Евреи не могут похвалиться, что предоставили хоть какую-нибудь выгоду жителям тех стран, где их выносят. Новые изобретения, полезные открытия, усидчивый и тяжелый труд, мануфактура, вооружение войск, земледелие — ничто не входит в их систему. Но пользоваться открытиями, чтобы искажать плоды их, подделывать металлы, прятать краденые вещи, покупать у первого встречного, даже у убийцы и слуги, ввозить запрещенные или испорченные товары, предлагать расточителям или несчастным должникам средства ускоряющие их разорение, заниматься учетом векселей, ажиотажем, ссудой под залог, меной, торговлей подержанными вещами, всякого рода ростовщичеством — вот их промысел.

Разрешить одному только еврею открыть в городе торговый дом, значит разрешить в нем торговлю всему племени, противопоставить силам каждого негоцианта силу целого племени, которое не применёт воспользоваться этим, чтобы вредить по одиночке всем торговцам, следовательно вредить торговле всего города.[18]

Если их деятельность опасна везде, то в Париже она была бы пагубнее, чем где-либо. Какое обширное поле для алчности! Какая возможность совершать проделки по их вкусу! Ни строжайшие законы, ни бдительность полицейских чиновников, ни старания городского управления способствовать видам администрации, — ничто не было бы в состоянии предотвратить последствия их алчности. Было бы невозможно уследить за ними на их извилистом и темном пути.

Приведем еще пророческое заключение этого замечательного произведения, в котором проглядывает честная и патриотическая душа наших предков.

У одного древнего философа спросили, откуда он родом; он отвечал, что он космополит, т. е. гражданин вселенной. Другой говорил: «я предпочитаю мою семью самому себе, мое отечество семье, а человеческий род моему отечеству». Пусть защитники евреев не впадают в заблуждение! Евреи не космополиты, нет такого места во вселенной, где бы они были гражданами; они предпочитают себя всему человечеству, они его тайные враги, ибо предполагают когда-нибудь его поработить.

Этот негодующий протест восторжествовал. Первый приговор от 25 июля 1775 г. разрешал снять запрещение с товаров захваченных сторожами в еврейских лавках и дозволял евреям продолжать торговлю: но совет изменил это решение, и приговор от 7 февр. 1777 г. окончательно отказал евреям в иске.

Евреев защищал Лакретель; но надо признаться, что они выбрали странного защитника.

«Этот народ, пишет он, освоившийся с презрением, избирает низость путем для своего благосостояния; будучи неспособен ко всему, что требует энергии, он редко попадается в преступлении, но часто в мошенничестве. Он жесток из недоверия и принесет в жертву добрую славу, все счастье, лишь бы прибрести для себя самую ничтожную сумму.

У него нет других средств кроме хитрости, и он ловко умеет обманывать. Ростовщичество, — это чудовище, которое раскрывает руку самой скупости, чтобы насытиться еще более, которое в тишине, во мраке принимает тысячи различных образов, беспрестанно высчитывает часы, минуты ужасного заработка, всюду ходит, высматривает несчастных, чтобы подавать им коварную помощь, — как бы избрало еврея своим орудием. Вот что могло собрать о еврейском народе самое тщательное исследование, и, признаться по правде, можно ужаснуться этого изображения, если оно правдиво, а оно слишком правдиво, это прискорбная истина».

Это столь энергично выраженное чувство отвращения тем более знаменательно, что по-видимому никто, особенно во Франции, не подозревал истинной силы еврея. Вольтер, нападавший на Ветхий Завет из ненависти к Новому, осыпал евреев своими сквернословными шутками, но говорил о них как обо всем, не зная хорошенько, что он говорит.

Надо признаться, что ненависть автора «Девственницы» к израилю проистекала из самых низких и грязных побуждений. Вольтер был в XVIII веке совершеннейшим типом нынешнего оппортуниста, с придачей таланта, стиля и ума. Он был жаден до денег и всегда был замешан во все подозрительные денежные аферы своего времени. Когда на столетнем юбилее Вольтера, в заседании, председательствуемом баденцем Спюллером, Гамбетта принялся хвалить друга Прусского короля и объявил, что он был отцом нашей республики, он этим самым исполнил сыновний долг. Вольтер, бывший в компании с поставщиками, которые заставляли наших солдат издыхать от холода и голода, находившийся в дружеских сношениях со всеми лихоимцами своего времени, — в наши дни имел бы сообщником Феррана, выручил бы круглую сумму при займе Морган и в финансовых предприятиях заткнул бы за пояс Шальмель-Лакура и Леона Рено. Поэтому нет ничего удивительного, что Вольтер был издавна замешан во все еврейские истории. Впрочем этот француз с прусским сердцем разрешил трудную задачу — быть более жадным к наживе, чем сыны израиля, и более пройдохой, чем те, кого он оскорблял.

Шпион шпиона, оплачиваемый Дюбуа — таково положение, в котором нам прежде всего является великий человек, столь близкий сердцу французской демократии. Любопытный отрывок из его переписки, на который изо всех писателей один только Брюнетьер сделал легкий намек,[19] представляет нам философа, — в том возрасте, когда благородные чувства проявляются у наименее одаренных людей, выдающим кардиналу Дюбуа какого-то несчастного еврея из Меца, Соломона Леви, который честно занимался ремеслом шпиона.

Это письмо к Дюбуа интересно с точки зрения тех исследований, которыми мы занимаемся; оно хорошо освещает личность Вольтера и в то же время рисует деятельность еврея, международного разведчика, проникающего всюду, благодаря своему племени.[20] Однако Вольтер оказался наиболее ловким из двух, вероятно потому, что он был наименее щепетильный.

«Ваше Высокопреосвященство,

«Посылаю Вам маленькую заметку о том, что мне удалось узнать относительно еврея, о котором я имел честь говорить Вам.

Если Ваше Высокопреосвященство считаете этот случай важным, то я осмелюсь доложить, что так как для еврея отечество там, где он зарабатывает деньги, то он также легко может выдать короля императору, как и императора королю».

Записки о Соломоне Леви.

«Соломон Леви, родом из Меца, был сперва на службе у г. Шамильяра и затем перешел к врагам с тою легкостью, с какою евреи всюду принимаются и изгоняются. Ему удалось сделаться поставщиком императорской армии в Италии: оттуда он доставлял все необходимые сведения маршалу Виллеруа, что не помешало ему быть захваченным в Кремоне.

«Впоследствии, будучи в Вене, он переписывался с маршалом де Виллар. В 1713 г. он получил приказ от г. де-Торси следовать за милордом Мальбруг, вступившим в Германию, чтобы воспрепятствовать миру, и отдавал точный отчет в его действиях.

«Полтора года тому назад он был тайно послан Лебланом в Пирц, яко бы по государственному делу, которое оказалось вздором. Что касается до его сношений с Вилларом, секретарем кабинета императора, то Соломон Леви утверждает, что Виллар, если и открывал ему что-либо, то как человеку преданному интересам империи, так как он брат другого Леви, служившего в Лотарингии и очень известного».

«Однако невероятно, чтобы Виллар, который получал деньги от Соломона Леви в обмен за тайны своего государя, выданные лотарингцам, не брал бы их так же охотно и для той же цели у французов.

«В настоящее время Леви скрывается в Париже по частному делу, которое он ведет с другим мошенником Рамбо де С.-Мер. Дело это находится в Шателэ н нисколько не касается Двора».

Многочисленные денежные операции, которым предавался Вольтер, не раз терпели неудачи. Будучи участником в делах еврея Медины, он потерял при его банкротстве 20 тыс. ливров, которые оплакивал всю жизнь, ибо он не обладал философским взглядом добрых акционеров Бингэмских рудников.[21]

«Когда Медина, писал он незадолго до своей смерти, заставил меня потерять в Лондоне 20 тыс. ливров — 44 года тому назад, то он мне сказал, что это не его вина, что он никогда не был сыном Белиала, а всегда старался жить, как сыны Божии, т. е. как честный человек и хороший израильтянин. Он меня умилил, я его обнял, мы вместе восхвалили Бога, и я потерял 80%...»

Около полувека прошло с тех пор, не смягчив жгучего воспоминания.

Дело Авраама Гирша или Гиршеля еще больше поразило великого человека. Хотя при этом лишь слегка пострадало его доброе имя, которым он мало дорожил, зато он утратил дружбу Фридриха, которую очень ценил.

Чтобы понять дело Гирша, стоит вспомнить тунисский заем; это та же операция с незначительными изменениями.

В царствовании польских королей Саксония выпустила билеты, называвшиеся Слауерскими и упавшие на З5% ниже номинальной цены.

Фридрих условился Дрезденским договором, чтобы эти бумаги оплачивались по выпускной таксе; будучи однако честнее наших правительств он формально запретил, чтобы с этими бумагами допускался ажиотаж.

Ясно, что это было совершенною противоположностью тому, что произошло с нашими правительственными железными дорогами, когда депутаты участвовавшие в предприятии, скупили за бесценок из первых рук упавшие бумаги, которые вдруг поднялись в цене, как только Франция выдала обеспечение. То же было и с тунисскими облигациями. Упав в цене до последней степени, благодаря нападкам на них еврея Леви-Кремье в Republique Francaise, они были захвачены шайкой Гамбетты и сделались первостепенной ценностью с тех пор, как Франция, чтобы набить карманы некоторых членов республиканского союза, берет на себя долги тунисского бея, до которых ей столько же дела, сколько до долгов китайского императора.

Один еврей, золотых дел мастер увидел, что предприятие выгодно, и сказал Вольтеру: «Вы в милости при дворе, купим пополам Слауерские билеты по низкой цене, и пусть нам за них заплатят al pari».

Что же произошло затем? Трудно узнать с достоверностью. В дело замешался другой еврей, Ефраим Вейтель, желая получить свою долю барыша. В обмен за свою подпись Вольтер потребовал от Гирша залог из бриллиантов стоимостью в 18 тыс. ливров. Он велел протестовать свой вексель и хотел купить бриллианты чуть не даром; кроме того он потребовал, чтобы Гирш принес ему перстень и зеркало осыпанные бриллиантами, и, недовольствуясь еще этим залогом, грубо сорвал кольцо, которое было надето на пальце несчастного еврея.

Последовавший за тем процесс наделал ужасного шума. Вольтер, который охотно доносил и всегда умел быть в ладах с властями, просил Бисмарка, одного из предков страшного канцлера, велеть арестовать Гирша, которого продержали некоторое время и потом выпустили.

Фридрих II выказал заслуженное презрение человеку, которому республиканская Франция воздвигает теперь памятники. «Вы меня спрашиваете, пишет он по этому поводу маркграфине Байрейтской, в чем состоит дело Вольтера с евреем? Это дело мошенника, который хочет надуть другого мошенника. Вскоре мы узнаем из приговора, который из них наибольший бездельник».

Изгнанный из Потсдама Вольтер униженно смиряется перед презрением. «Государь, пишет он, умоляю Ваше Величество заменить состраданием ту доброту, которая меня пленила и побудила провести у ваших ног остаток моих дней.

Прошу прощения у Вашего Величества, у Вашей доброты, у Вашей философии».

«У Вас вышло с евреем самое грязное дело», ответил Фридрих и велел ему покинуть свои владения.

Эти денежные неприятности объясняют враждебность, которую Вольтер всегда выказывал евреям; его насмешки над их правилами гигиены, клички обрезанцев и вшивых, которые постоянно выходят из-под его пера.

Удивительнее всего, даже если знать невежество Вольтера, который всегда ошибается, когда не лжет. — это понятие составленное им, о количественной силе евреев.

«Мы думаем», пишет он в статье «Один христианин против шести евреев», «что вас теперь не более 400,000, да и того нет. Сосчитаем: 500 у нас около Меца, человек 30 в Бордо, 200 в Эльзасе. 12000 в Голландии и Фландрии; 4000 скрывающихся в Испании и Португалии, 15000 в Италии, 2000 открыто живущих в Лондоне, 20000 в Германии, Венгрии, Голштейне, Cкандинавии, 25000 в Польше и соседних странах, 15000 в Турции, 15000 в Персии. Вот все, что мне известно о численности вашего населения; оно достигает только 108,730 евреев. Я согласен набавить еще 100,000 — больше я не могу ничего сделать, чтобы служить вам. Вы смеетесь с вашими четырьмя миллионами».

Сравните эту цифру, приведенную человеком правда очень поверхностным, но принимавшим деятельное участие в движении своего времени, с цифрою 8 млн. евреев, открыто признаваемою теперь. Вы поймете почему израиль оградился вдруг глубоким молчанием, чтобы посвятить себя подземной работе против общества. Эта сосредоточенность израиля, если можно так выразиться, позволила Европе в течение всего XVIII века прожить в сравнительном спокойствии, возделывать искусства в мире, прерываемом лишь небольшими войнами, которые не были ни племенными, ни религиозными столкновениями, а потому не отличались губительностью. Перед битвой противники отдавали друг другу честь шпагой, после битвы пожимали друг другу руки и отправлялись вместе в театр.

Впрочем в конце XVIII в. нескольким евреям удалось устроиться в Париже, хотя и при очень ненадежных условиях.

Помимо бродячих евреев, которые пробирались тайком и умели обходить закон, в столице терпели несколько еврейских семейств немецкого толка, пришедших из Лотарингии и Эльзаса; у них был свой представитель, старшина, некто Гольдсмит, потомки которого кажется владеют пышным отелем, в улице Монсо и даже носят титул, заслуженный уже наверно не в Крестовых походах. Они подчинялись полицейскому чиновнику, по имени Брюжер, и должны были являться к нему каждый месяц для возобновления вида на жительство; он имел право отказать в выдаче вида и требовать немедленного удаления из Парижа. Как видите, это было совершенно то же отношение, как к женщинам известной категории.

Кроме этих семейств существовала в Париже маленькая колония португальских евреев, которые, будучи большею частью родом из Бордо, способствовали поддержанию привилегированного положения, заслуженного евреями этого города известною выдержкою, действительными достоинствами и относительным уважением, столь редким у евреев, к религии тех людей, которые им оказали гостеприимство.

Синдиком этих португальцев был человек, которому наука отвела особое место, Яков Родриго Перейра, изобретатель метода для обучения глухонемых. Людовик XV, пораженный опытами при которых присутствовал, пожаловал в 1750 г. пенсию Родриге Перейре; в 1753 г. академия присудила ему премию за записку по вопросу: «Какие средства могут заменить ветер на больших кораблях» ; наконец в 1765 г. он был назначен переводчиком восточных языков при короле.

И так уважение, которым пользовался синдик, усиливало благосклонность ко всем португальским евреям.

Однако правительство, которое знало, или вернее думало, что знает евреев, держало их в границах, чтобы под прикрытием отдельных личностей пользовавшихся уважением, не произошло всеобщее нашествие.

Письмо Ленуара к Перейре, обнародованное общиною, ибо оно все-таки служило гарантиею известных прав в зависимости от известного поведения, свидетельствует о заботливости, с оттенком беспокойства, с какою старая Франция следила за израилем.

«Все евреи, прибывающие в Париж, пишет Ленуар, могут в нем жить лишь по паспортам, выдаваемым на короткий срок; ибо они подчиняются совсем особой полиции. Одни только испанские и португальские евреи, известные под именем новых христиан или португальских купцов, были до сих пор избавлены от этого правила; но я думаю, что если бы они сами не были подчинены известному уставу, то из их привилегий проистекли бы некоторые неудобства, а именно, разные иностранные евреи ложно принимали бы звание португальских купцов и проникали бы в Париж, чтобы нарушать порядок, и это было бы для них тем легче, что за ними следили бы менее зорко, чем следует.

Чтобы предупредить эти злоупотребления, король постановил, чтобы все испанские и португальские евреи, откуда бы они ни приехали, если захотят жить в Париже, представляли удостоверения синдика и шести других почетных, утвержденных законом лиц своей общины, которые подтвердят их приметы и засвидетельствуют их личность.

Представляя для записи свои удостоверения и другие документы, свидетельствующие об их подлинности, они должны объявить о причинах своего пребывания в Париже, о своем местожительстве и за три дня известить о дне отъезда.

Все эти объяснения должны вноситься в список, который будет предъявляться при всяком требовании.

Говоря о португальских евреях в Париже, надо отвести особое место знаменитому Пейксотто. В жизни этого миллионера мы встретим много знакомых имен: имя Дакоста, убийцы наших священников, имя Катулла Мендеса.

Сам Пейксотто — настоящий современный еврей; это тип, который мы встречаем на каждом шагу: грубые пороки, глупое тщеславие, нахальство, постоянная потребность быть на виду, заставлять говорить о себе.

В 1775 г. весь Париж занимался его разводом с женою. У него не было особых причин жаловаться на свою подругу жизни, ибо он ей ставит в укор лишь то, что она всегда в дурном расположении духа, становится стара, сварлива, мелочна и любит противоречить.

Как оказывается, этого более чем достаточно по закону Моисея, чтобы признать развод, который еврею Накэ таки удалось силою навязать Франции, столь долгое время обязанной своим нравственным величием уважению к нерасторжимости брака.

Раввин Гиллель, на которого Пейксотто ссылается, говорит правда, что муж не может отвергнуть жену без причины, но что малейшего повода бывает достаточно. По его мнению довольно уважительною причиною может считаться то обстоятельство, что жена переварит обед своего мужа: etiam ob cibum ejus nimis ardore coctum.

C развязностью, свойственною подобным людям, Пейксотто приводит в пример какого-то князя, состоявшего в родстве с королевским домом, чтобы доказать, что нельзя жениться за границей без разрешения короля, и напоминает о расторжении брака герцога Гиза с девицею Берг. На это адвокаты отвечали, чего бы себе теперь, может быть, не позволили, что банкир «не француз и даже не натурализованный, а еврей», не одно и то же, что герцог Гиз.

Отвращение Пейксотто к супружеским узам объяснялось причинами, которых от нас не скрывали современные хроникеры. Гнусные наклонности банкира были известны всему Парижу.

У нас есть другое свидетельство о нравах Пейксотто в «Оленьем Парке» или «Происхождении ужасного дефицита», но просто затрудняешься говорить о приключении с Деврие и о картинке, сопровождающей текст.

Я предоставляю это евреям — издателям из улицы Полумесяца, которые припишут эту историю какому-нибудь честному христианину и заслужат еще раз уважение еврейского масонства. Шум, поднятый Пейксотто, не так-то скоро стих. Не знаю, вследствие каких обстоятельств он отправился в Испанию и был окрещен 18 авг. 1781 г. Дон-Жуаном Дини де ля Гуерра, епископом Сигуэнцы.

Надо сознаться, что самые знаменитые нынешние чудаки, — Гирш, выставляющий свой герб на конюшнях Борегара, Ефруси, смело расположившийся в славном жилище де Люинов, Ротшильд, говорящий герцогу Омальскому: «я разделяю страсть наших предков к охоте», — не могут сравниться с ним в комизме.

Другим выдающимся лицом, среди французского еврейства XVIII века, был Лифманн Кальмер. «Ежегодник Израильских Архивов» сообщает нам, что он родился в 1711 г. в Ганновере, поселился в Гааге и женился на Рахили Моисей Исаак. Вскоре он покинул Голландию и переселился во Францию, где ему удалось каким-то образом выхлопотать права гражданства для себя и детей. Кальмер не остановился на пол пути, и действительно он был первым еврейским бароном во Франции.

Один ничтожный человек, Пьер Бри, владелец Бернапре, купил у кредиторов герцога Шольн за 1,500,000 ливров баронию Пикиньи и Амьенское видамское достоинство. Вскоре оказалось, что это приобретение было сделано от имени Лифмана Кальмера, богатого гражданина города Гааги, получившего права гражданства во Франции и ставшего таким образом владельцем баронии Пикиньи и носителем Амьенского видамского достоинства.

Начиная с этого времени Кальмер проводил свою жизнь в тяжбах. Вместо того, чтобы быть миролюбивым и скромным, он изъявлял притязания на пользование во всей строгости своими феодальными правами; он довел свое нахальство до того, что сам хотел раздавать церковные доходы коллегиальной церкви св. Мартина в Пикиньи. В то время еще не привыкли видеть, чтобы евреи, как впоследствии делал Кремье, назначали епископов, и епископ Амьенский с редкою энергиею восстал против этого неслыханного притязания.

Несмотря на весь шум, наделанный Пейксотто и Кальмером, положение евреев в Париже было еще очень шатко. Об этом красноречивее всего говорит одна подробность: они даже не знали, где им хоронить своих покойников, и погребали их в ла Вилетт, в саду извозчичьего трактира под вывескою «Золотого солнца», они платили владельцу Матару 50 фр. за тело знатной особы.

Матар безжалостно эксплуатировал этих парий, оскорблял их самые священные верования, велел сдирать шкуры с быков и лошадей на земле, предназначенной для погребения, смешивал мясо и кости этих животных с останками людей, мешал евреям во время похоронных церемоний и грозил им, что не будет принимать их покойников.

Неправда ли, как поразителен контраст между вчерашним и сегодняшним днем? Посмотрите на этих несчастных, которые потихоньку отправляются в отдаленное предместье Парижа, ибо у них нет места, где бы они могли плакать и читать молитву: «о, предвечный Боже, скала миров, сущий во веки, милосердный, прощающий обиды и заглаживающий беззакония, молю Тебя о душе того, который умер». Прежде чем пройдет сто лет, они будут владыками блестящего Парижа, по которому теперь скользят как тени; у них будут дворцы, резвые кони, ложи в опере, власть — все у них будет. В этом самом закоулке Вилетт будут возвышаться заводы Гольфена, где три тысячи христианских рабочих, согбенных под бременем беспрерывного труда, задыхающихся в 50 градусной атмосфере, ведомые из-под палки подобно строителям пирамид, будут впадать в чахотку и харкать кровью начиная с 40 лет, для того, чтобы у этого человека прибавилось немного золота.

Мне захотелось увидеть это кладбище, существующее поныне, и я нашел под № 44 во Фландрской улице «Золотое солнце» почти таким, каким оно было в прежнее время, хотя трактир не существует, но дом сохранил свое название.

В первую минуту кажется, что вы попали в трактир XVIII века. По огромному двору, напоминающему двор фермы, расхаживают куры, индюки, утки, которые полощутся в луже, коза дополняет эту сельскую картину.

Дом примыкает к главным магазинам и тут же построены обширные сараи для складыванья излишка товаров.

В околотке не знают, что тут есть кладбище. Впрочем евреи приходят сюда иногда, — кто знает? может быть для того, чтобы сосредоточиваться, как Абдоломан, который, из садовника сделавшись царем, уходил в отдаленный угол своего дворца и смотрел на свою скромную одежду, напоминавшую ему о его первоначальном состоянии.

Трудно отыскать более удобное места для размышлений. Почерневшие от селитры стены разваливаются; сухая тощая трава растет на бесплодном пространстве, осеняемом несколькими чахоточными деревьями. Сырость разъела могильные камни, покрытые еврейскими надписями, большая часть которых стала неразборчива. Это место служит теперь для свалки всякого хлама; в углах складывают черепки от бутылок и негодное железо. Под зеленым мхом виднеется несколько надписей, свидетельствующих, что кладбище служило для погребения еще во времена республики и первых годов империи.

Тут встречаются имена Сильвейра, Лопец, Дакоста, Соломона Перпильян — одного из основателей бесплатной школы рисования. Всего на кладбище 28 могил.

Тело Иакова Перейра, погребенное там, было вырыто заботами его семьи в 1878 г.

Жалость берет, как подумаешь о прежних похоронах украдкой. Я знаю, что сами евреи стали безжалостны к нашим умершим, как только захватили власть, и расскажу дальше горестную историю 70 летнего старца, которого еврейское франмасонство выбросило на снег, не дав ему уснуть вечным сном в убежище, где он мечтал спокойно молиться.

Поневоле растрогаешься и заинтересуешься усилиями евреев отвоевать себе могилу на французской земле, которая должна была в последствии принадлежать им.

Немецкие и португальские евреи, в лице их представителей Гольдсмита и Иакова Перейры, просили разрешения прибрести место для общего отправления похоронных служб; это подало повод, в течение всего 1778 г., к длинной переписке между Ленуаром и Перейрой.

Дело шло о приобретении места между ла Вилетт, Пантеном и Бельвилем. Они хотели купить пол десятины, пространство могущее вместить до 200 могил, или 3/4 десят. или даже целую, c тем, чтобы окружить стеною две трети или половину всего пространства. По вычислению в Париже умирало 12-15 евреев в год, что свидетельствовало о населении в 400 человек приблизительно.

Ленуар отвечал, что земля может быть куплена только евреем, получившим права гражданства. Один только еврей Кальмер находился в подобных условиях, а других лишь терпели. Между тем Матар притеснял бедняков, требовал огромное вознаграждение в 40,000 ливров, и то лишь с правом пользования его землею в течение шести лет.

На проекте учреждения кладбища для парижских евреев, редактированном Перейрой по приказу Ленуара, написано на полях: «читано в собрании 27 окт. 1778 г., состоявшем из Серфбера, Лифмана, Кальмера и его трех сыновей, Гольдсмита, Израиля Соломона, Сильвейра и Перейра».

Вот вступление к этому проекту: «М.м. Г. г. Дети израиля, которых провидение привело во Францию и поддерживает, не знают, как благодарить небо за счастье, которое они вкушают при правительстве, отличающемся порядком, правосудием и гуманностью.

Что касается до этой последней добродетели, в которой евреи наиболее нуждаются всюду и для которой они со времени рассеяния, так сказать, служат пробным камнем у всех народов, — то они особенно видят его плоды в Париже, благодаря милостям г. Ленуара, управляющего полицией, каковые милости наиболее способны возбудить их благодарность».

В 1780 г. Иаков Перейра, по-видимому условился насчет окончательной покупки земли для кладбища евреев португальского толка, но Сильвейра, синдик португальских евреев и агент Байонской общины потребовал, чтобы немецкие евреи обязались прибрести отдельное кладбище.

Эти последние снова обратились к Матару, но он им отказал наотрез, не позволил хоронить никого из их толка и даже хотел вырыть уже похороненных покойников, чему воспротивился Ленуар.

Только пять лет спустя после португальцев, немецким евреям удалось прибрести кладбище. Серфбер, пользовавшийся большим уважением среди израильской партии, выдал необходимую сумму и по этому поводу обратился с новой просьбой к Ленуару, с приложением жалованной грамоты Людовика XVI, от 15 апр. 1775 г., в силу которой ему разрешалось приобретать и владеть недвижимостью в королевстве.[22]

Наконец все препятствия были устранены и 31 мая 1785 г. Ленуар разрешил Серфберу отдать в распоряжение евреев участок земли, купленный им в Монруже. Этот участок служил еще в 1804 г. и был заменен местом на кладбище Pere Lacеaise, уступленным городом, но так как и это вскоре оказалось недостаточно, то город дал землю на Монмартре. Когда христиане начнут стеснять евреев, которые будут становиться все многочисленнее, тогда их кости будут выбрасывать на ветер или сжигать, как того хотят Накэ и Соломон.

Монружское кладбище было открыто не только для парижских евреев, но и для тех, которые рыскали вокруг двора в Версали, выжидая случая, дать деньги в рост какому-нибудь дворянину, находящемуся в стесненных обстоятельствах.

Благодаря им Людовик XVI очутился однажды лицом к лицу с евреем, которого его предки изгоняли, и который выдвинул перед ним вечный семитический вопрос.

Рассказ, переданный «Израильскими Архивами», поразителен.[23]

Однажды в 1787 г. Людовик XVI отправлялся на охоту, окруженный тою пышностью, которая всегда сопровождала счастливого, улыбающегося, веселого повелителя самого прекрасного королевства в мире.

Вдруг в окрестностях Версаля, который до сих пор возбуждает в уме представление о благородстве и грустном величии, подобно солнцу, заходящему в пурпуре, среди долины Роканкур, король увидел четырех старцев со странными лицами, несших гроб, покрытый грубым холстом. За ними следовала кучка людей восточного типа с длинными носами и приниженным видом. По приказу короля капитан телохранителей осведомился, кто они, и донес, что это евреи, которые являются в Версаль ради денежных дел и что они переносят тело одного из своих единоверцев на Монружское кладбище.

Благородная жалость охватила сердце короля слабого, неспособного на какой-либо мужественный поступок, но за то полного доброты. Воспоминание о несчастных, встреченных им в дороге, преследовало его даже в великолепном дворце, где он еще царил во всем блеске своего всемогущества. Он призвал Мальзерба и стал убеждать его разделить его великодушные намерения. В 1788 г. была образована комиссия для изыскания средств улучшить судьбу евреев. Комиссия эта под председательством Мальзерба, привлекла к себе нескольких евреев, уважаемых в их среде: Фуртадо, Градиса, Серфбера и других.

Увы! добряк заботившийся о несчастиях других, сам уже был предназначен на эшафот. В день коронования он, согласно церемониалу, лег на несколько мгновений, завернувшись в черный бархатный покров, который несли на гробе Карла Великого в Ахене, а впоследствии оказалось, что он еще несчастнее того бедняка, нищенский гроб которого возбудил его сострадание, ибо должен был быть лишен даже гроба. Первого из христианнейших королей, принявшего участие в евреях, постигла горькая участь: его обезображенный труп, даже не прикрытый обрывком сукна, должен был быть сброшен с окровавленного помоста в яму с негашеной известью в улице Анжу.

Под 21 января я тщетно искал иногда в еврейских газетах — «Lanterne» Мейера, «Nation» Дрейфуса, хоть слово похвалы или сострадания к этому гуманному человеку, который первый во Франции постарался улучшить положение израиля; я находил только самые грубые ругательства против Капета, который позволял себе думать, что с евреями можно обращаться иначе, чем с собаками.[24]

В это время еврей, которого никуда не допускали, в действительности был повсюду; началось это со времен регентства. Нельзя с уверенностью настаивать на израильском происхождении Ла, хотя это имя Law, (Lawis, Lewy) и носит еврейский характер. Во всяком случае, система его была чисто еврейским измышлением. По истине Ла основал во Франции на развалинах, которые ни для кого не были поучительны, финансовую эксплуатацию человеческой глупости, долженствовавшую принять такие громадные размеры. Он был смелым апостолом нового Символа веры, кредита, веры в воображаемые ценности, которая должна была стать религией общества более наивного и легковерного, чем древнее, при чем теперь взывают не к идеям высшего порядка, а к вожделениям и страсти к наживе.

Успех шотландца во Франции — важное событие, свидетельствующее, что на смену искреннему и благоразумному христианину былых времен выступает тип, совершенно незнакомый прежним векам — кутила, бездельник, обманщик, акционер...

Иностранный еврей лучше сознает это положение, чем французский; он берет смелостью, и настоящий еврей, скромно входящий в кабинет Ленуара, часто встречается с нахальной личностью, которую начальник полиции провожает с раболепными поклонами.

— Карету графа С.-Жермен! кричат лакеи в прихожей.

А иногда может быть, еврей говорит потихоньку своему блестящему единоверцу, наклоняясь к нему как бы затем, чтобы просить его покровительства, «поздравляю вас, брат мой Вольф, невозможно быть аристократичнее».

То, чего еврей не мог сделать в средние века через храмовников, он сделал при помощи масонства, в котором он слил все частные тайные общества так долго скрывавшиеся в тени.

После бесчисленных томов, выпущенных по этому вопросу, мне кажется излишним повторять то, что все историки, а особенно Луи Блан [25] писали о роли масонства в революции. Неоспоримо также, что руководство всеми ложами перешло в руки евреев. Португальский еврей Пасхалес основал в 1754 г. общество посвященных, когенов, идеи которого были опошлены С.-Мартеном. В 1776 г. еврей Вейсгаупт создал секту «иллюминатов», главной целью которой было уничтожение католицизма.

Загадочный граф С.-Жермен ездил из города в город, передавая таинственный лозунг, скрепляя узы, соединявшие ложи, всюду подкупая продажных людей, смущая умы фокусничеством или вздором, который он говорил с невозмутимым спокойствием.

Не следует однако придавать этим приготовлениям к революции, которые еще требуют изучения, странные и фантастические размеры, придаваемые им романистами и драматургами. Если крушение было огромно, то средства, употребленные для разрушения старой Франции, были в сущности довольно просты.

Масоны избавились от единственного врага, которого им собственно следовало бояться в этом легкомысленном и не внимательном обществе, от иезуита. В высшей степени проницательный, прозорливый иезуит олицетворяет собою французский дух в его лучших проявлениях: здравом смысле, любви к просвещению, уравновешенном уме, благодаря которым наш XVII в. так важен в истории. Будучи очень хорошо осведомлен, хотя не так, как еврей, иезуит кроме того обладал даром узнавать чутьем космополита, авантюриста, угадывать его инстинктом, как о. Оливен в «Жаке» Додэ тотчас догадался о сомнительном аристократизме Иды Баранси; он тотчас усматривает черную точку у подобных существ, не по какому-либо пробелу в манерах, которые иногда бывают безукоризненны, а по некоторому недостатку умственного образования. Кроме того система воспитания иезуитов, их упражнения в логике делали их способными рассуждать и не поддаваться словам.[26]

Как ни взгляни, этот противник посвященный во все мирские дела, не испытывающий при этом ни каких земных страстей, был стеснителен, и масоны выказали величайшую ловкость, сумев удалить его с арены, на которой должны были действовать.

Иезуиты ясно видели какая опасность грозила Франции, потому что еще в 1774 г. о. Борегар объявил с кафедры собора Богоматери, что в этом же храме, где он возвещает слово Божие, будут покланяться проститутке, но они кажется не подозревали, что карты были в руках евреев. Силу еврея составляло тогда его кажущееся бессилие; как его теперешняя слабость есть сила, с цинизмом выставляемая на показ, сила громадная, конечно, но не опирающаяся ни на что, в том смысле, что достаточно бы было нескольких движений телеграфа, чтобы конфисковать во всей Европе эти неправильно нажитые богатства. Успех людей вроде графа С.-Жермен и Калиостро вовсе не покажется удивительным, если судить об этих фактах по тому, что происходит на наших глазах. Чтобы понять это, нет необходимости предаваться важным историческим размышлениям, достаточно сравнить прошлое с настоящим.

Очарование, производимое иностранцем, всегда одинаково. Есть тысячи природных французов, очень почтенных, очень порядочных, которые никогда не вступят в высший круг, а между тем двери этого круга настежь открыты для еврейских спекулянтов, торговцев неграми и проходимцев всех стран. Если француз придет к одному из наших известных ювелиров и попросит его продать ему в кредит обручальное кольцо, купец его вытолкает в шею, а на другой же день выдаст на 300 тыс. франков бриллиантов — Бог весть какому графу или маркизу.

Достоверно только, что французское общество, требовавшее формальностей от такого достойного человека, как Иаков Перейра, приняло с распростертыми объятиями сына Эльзасского еврея, по имени Вольфа, который выдавал себя за графа С.-Жермен. Он играл роль во всех дипломатических интригах своего времени, был посвящен во все государственные тайны, и ни один из салонных скептиков не возражал ему, когда этот природный вечный жид утверждал, что будучи одарен вечной юностью, он был современником Христа и оказал ему услугу перед Понтием Пилатом. Никто не заподозрил его в том, что он делал фальшивые бриллианты. Что же тут удивительного? Разве на наших глазах Жюль Ферри, этот благородный ум, свободный от всяких низких предрассудков, не был убежден, что г-жа Сельгава, при помощи волшебного перстня, откроет ему достаточно драгоценностей в С.-Дени, чтобы пополнить дефицит, произведенный в бюджете Франции хищениями и кражами во время республики?

Влияние Калиостро было еще больше. Этот доводил свою генеалогию до Карла Мартелла, и Фридрих Бюлау в своих «Загадочных личностях», и «Таинственных рассказах» показывает нам, что должно думать об этой басне.

Истина, конечно, менее блестяща и романтична, но легко усмотреть, какие точки опоры она дала воображению Бальзамо. Обстоятельство, позволившее ему выдавать себя за одного из потомков Карла Мартелла, состояло в том, что один из его предков материнской стороны назывался Матвеем Мартелло. Впрочем у него были причины гораздо более настаивать на материнской генеалогии, чем на отцовской, потому что в последней по всей вероятности встречалось не мало евреев. У этого Матвея Мартелло было две дочери. Младшая из них, Винченца, вышла за муж за некоего Иосифа Калиостро родом из Нуавы и была крестной матерью нашего авантюриста. Она ему дала при крещении имя своего мужа, впоследствии Иосиф Бальзамо принял фамилию мужа своей крестной матери и прибавил к ней графский титул, чтобы придать ей больше важности. Кроме того эта перемена фамилии помогала сбивать с толку тех любопытных, которые хотели узнать его истинное происхождение.

Петр Бальзамо, отец авантюриста, потерпел в Италии некоторые неудачи, во всяком случае менее серьезные чем те, которые постигли дядю Гамбеты (тот, к несчастью, был повешен); он отделался злостным банкротством, как отец Шальмель-Лакура.

Еще за долго до появления Калиостро, после вступления на престол Людовика XVI, Мария-Антуанетта, которую израиль преследовал с особою ненавистью, — мы скажем дальше почему, — уже подверглась нападкам, как королева и женщина. Первый из памфлетов против несчастной королевы, которых потом развелось до бесконечности, был пущен евреем. Вот что говорит по этому поводу де-Ломени, у которого были в руках все бумаги Бомарше, и которому труд «Бомарше и его время» открыл двери академии.

«Так как нельзя было официально воспользоваться усердием Бомарше вследствие его дурной репутации, то правительство Людовика XVI послало его, опять таки в качестве тайного агента, в Лондон в 1774 г. Дело шло о том, чтобы помешать распространению пасквиля, который считали опасным. Заглавие его было таково: «Совет испанской ветви насчетеёправ на французский престол за недостатком наследников». Под видом политического рассуждения памфлет этот был специально направлен против королевы Марии Антуанетты; автор его был неизвестен; знали только, что обнародование его было поручено одному итальянскому еврею Гильомо Ангелуччи, который в Англии носил имя Вильяма Аткинсона, употреблял массу предосторожностей, чтобы сохранить свое инкогнито, и располагал достаточным количеством денег, чтобы напечатать одновременно два довольно большие издания своего пасквиля, одно в Лондоне, другое в Париже».

Полное заглавие этого произведения, которому недавняя полемика придала интерес чуть ли не современности, по-видимому было следующее: «Рассуждение, извлеченное из другого большого сочинения, или важный совет испанской ветви насчет её прав на корону Франции за недостатком наследников, могущий даже быть очень полезным всему дому Бурбонов, особенно Людовику XVI». Париж M DCC L XX IV.

По словам Бомарше, автора «Севильского цирюльника», удалось купить английское и голландское издание за 1500 ливров (70,000 фр.). Узнав, что еврей, по получении денег, скрылся с одним экземпляром, который собирался перепечатать, Бомарше будто бы пустился за ним в погоню по всей Германии, настиг его в лесу в окрестностях Нюренберга и, направив на него пистолет, вытребовал у него этот экземпляр.

В эту-то минуту, бтдто бы Бомарше, застигнутый ворами, был ранен и спасся только благодаря прибытию своих слуг.

Даже те которые, были склонны думать, что Бомарше драматизировал положение и преувеличил опасности, которым подвергался, никогда не выражали сомнения в действительности выкупа брошюры и даже в приключение в Германии, подтвержденного трактирщиком, к которому перенесли раненого Бомарше. Но известная школа, задавшаяся целью обесчещивать всех христиан, чтобы возводить евреев в святые, во всем сомневается.

Д'Арнет, издавший в Вене несколько документов сомнительной достоверности касательно Марии-Антуанетты, осмелился утверждать в брошюре «Бомарше и Зонненфельс», что Бомарше сыграл недостойную комедию, что он сам сфабриковал памфлет, а что еврей Ангелучи никогда не существовал.

Поль Гюго перевел в 1869 г. эту брошюру под заглавием: «Бомарше в Германии», причем никто не обратил внимания на этот парадокс.

Меня удивляет, что ученый, подобный Огюсту Витю, не побоялся принять эту странную версию в прекрасном введении, предпосланном им в главе «театр Бомарше».

Собственно говоря, ведь это важная вещь — обвинять в таком низком поступке писателя, который, как ни суди достоинство его произведений, сделал Франции честь своим талантом. На чем основывается Витю, принимая показания д'Арнета? Допустим, что Бомарше действительно был тем человеком, которого нам изобразил д'Арнет (по-моему он его оклеветал). Он сочинил пасквиль, получил 75,000 фр., чтобы его выкупить; проделка удалась, ему оставалось только вернуться во Францию. Зачем скакать в Германию в погоню за Ангелуччи? Зачем, придумывая историю об ускользнувшем экземпляре, давать такое жалкое понятие о своей ловкости, когда он добивался дипломатической миссии?

По-моему Витю выказал недостаток критического смысла, восставая против соотечественника прежде, чем разобрать побуждения руководившие д'Арнетом. Австрия уже много лет в руках евреев: очаровательная и великодушная аристократия её, жертва своих пороков, положительно находится под ярмом у израиля; настоящий австрийский посланник в Париже, как видно из найденных писем, касающихся бедного графа Вимпфена, есть барон Гирш. Д'Арнет хотел оправдать израиля в одном из бесчисленных взводимых на него проступков, очернив французского писателя.

Было бы гораздо достойнее Витю раскрыть эту хитрость, посвятив себя более глубокому изучению вопроса, которое ему показало бы, что у д'Арнета встречаются несообразности на каждой строке.

Оскорбляя Марию-Антуанетту, израиль, отличающийся злопамятством и преследующий своих обидчиков до пятого колена, отомстил королеве, которая гнала евреев с суровостью, достойною средних веков.

Мария-Терезия была непримиримым врагом евреев. Она возобновила против них все прежние унизительные предписания, заставила их носить длинную бороду и пришивать к правому рукаву платья лоскут желтого сукна.

22 дек. 1744 г. в Праге и во всем Богемском королевстве был издан следующий указ:

— По различным причинам я решила более не терпеть евреев в моем наследственном Богемском королевстве, поэтому я хочу, чтобы в последний день января 1745 г. не было ни одного еврея в г. Праге; если же таковые найдутся, то будут изгнаны солдатами.

— Впрочем, для того, чтобы они могли устроить свои дела и распорядиться своими вещами, которые им не удастся увезти до последнего дня января, им будет позволено остаться еще на месяц в других местах королевства.

— По истечении шести месяцев евреи покинут все Богемское королевство.

— Наконец это выселение изо всей страны завершится раньше последнего дня июня 1745 г.

Доказательством того, насколько евреи уже были могущественны повсюду, с какою силою уже проявлялось их влияние, которое выступает с большею откровенностью и наглостью со времени основания «Всемирного Израильского Союза», служит то обстоятельство, что многие другие государства с жаром вступились за евреев. Генеральные штаты поручили голландскому посланнику, барону Ван-Бармени, воспротивиться этой мере: английский уполномоченный, сэр Томас Робинзон, тоже составил ноту. Им удалось достигнуть только того, что срок изгнания был отложен до конца марта: около этого времени 28 тысяч израильтян должны были покинуть Прагу.

Благодаря новому заступничеству Польши, Дании и Швеции, евреи получили разрешение жить в Богемии.

Указ, 26 мая 1745 г., гласит: «Её Величество по прирожденной своей доброте и из уважения к могущественному заступничеству короля Великобританского и Генеральных штатов соединенных провинций, позволяет еврейскому племени жить в Богемии до нового указа и заниматься, как прежде, торговыми и иными делами».

Поэтому случаю нидерландские евреи выбили медаль; тем не менее оскорбления, тяжкие налоги, унижения сыпались на австрийских евреев.

Действуя при помощи масонства, евреи отомстили Марии-Антуанетте за то, что их заставила вынести Мария-Терезия. Какие мучительные страдания пришлось вынести королеве, которую народ, ничего не понимающий в тех ужасах, на которые его подстрекают, научился ненавидеть под именем Австриячки и опошлил бесчисленными памфлетами. Когда перечитываешь подробности этой медленной агонии, то спрашиваешь себя, каким образом человеческое существо могло столько вынести и не умереть. Во всем этом есть утонченная низость, изобретательность на нравственные муки, особое искусство обесчещивать, поворачивать кинжал в ране, заставлять почти отчаиваться в Боге, — то, что носит печать еврейства.

Дело с ожерельем одна из самых прекрасных проделок масонства; это в своем роде cеef d’oeuvre, тут все есть: удовлетворенная месть, бесчестие для Церкви, благодаря роли, которую играет кардинал де Роган, и наконец грязная денежная спекуляция.

И с каким единодушием вся Европа подняла шум об этом мошенничестве, которое в сущности было так пошло. По размерам, которые принимает дело, сразу видно, что евреи ведут интригу. При первом знаке все приходит в движение, и больше всех волнуются, понятно те, которые вовсе не посвящены в тайну.

В этом грязном деле всюду проглядывают евреи. Первые деньги, переданные г-же де ла Мот кардиналом, были доставлены евреем Серфбером, которому Роган устроил подряд на фураж для графа Монбарэ и оказал содействие в оставлении за ним аренды.

В этих скандальных эпизодах Калиостро выказался не простым мошенником и даже не площадным фокусником, а чем-то вроде пророка. Действительно, еврей любит, — я это замечал не раз, — объявлять притчами и образами о том зле, которое он подготовляет. В самом тайном агенте всегда сидит наби.

Иосиф Бальзамо исполнил эту роль провозвестника, и чтобы королева не оставалась в неведении, явился и открыл ей, что она принадлежит року, и ничто не может ее спасти.

Гамбетта, который, не говоря об общем происхождении, очень похож на Бальзамо, охотно употреблял, — понятно в другой среде и при других условиях, — те же приемы: он показывал фокус с графином, стращал людей, расстраивал их, объявляя им заранее о большинстве на выборах, предсказывая будущее. Очевидно, что если бы он напал на настоящего француза прежних времен, на храброго, честного и здравомыслящего воина, то нашего наби пристрелили бы где-нибудь за углом, и никто слова не сказал бы. Но политическая сила евреев именно в том и состоит, что они основываются на факте, что с французами все возможно, потому что никогда не встретится такой здравомыслящий и мужественный человек, который бы отразил удар.

В то время как Калиостро, при помощи внушения, заставил королеву увидеть отрубленную голову в графине, падение Капитингов уже было действительно решено. В 1781 г. учения немецких и французских иллюминатов слились воедино на съезде в Виллемсбаде: в собрании масонов во Франкфурте в 1785 г. была объявлена смерть короля Шведского, короля и королевы французских.[27] Самые знатные французские вельможи, герцог Ларошфуко, герцог Бирон, Лафайет, Шуазели, Ноайли — всеми силами способствовали революции.

Труд о. Дешан «Тайные общества и общество» содержит любопытное перечисление членов ложи Обращения, почти исключительно состоявшей из аристократов. Состав Версальской ложи может быть еще интереснее. Тайные вдохновители масонства, по остроумной иронии, окрестили эту ложу именем св. Иоанна Простосердечного; и действительно этим вельможам была нужна порядочная доза простосердечия, чтобы вступать в заговор против самих себя, принимая участие в обществе, которое должно было их обобрать кругом и пустить по миру.

Аббат Давен отыскал в замке Блемон протоколы этой ложи от 21 марта 1775 г. до 20 марта 1782 г. «Это, говорит он,[28] маленький фолиант в 340 стр., переплетенный в красный сафьян, украшенный на корешке и на углах масонскими знаками: компасом, наугольником, косяком, отвесом, ватерпасом, оливковой ветвью; на книге надпись: «список совещаний и приемов сделанных в ложе св. Иоанна Простосердечного во славу Великого Строителя вселенной, под покровительством светлейшего гроссмейстера 5775».

В этом списке встречаются самые лучшие имена, женщины стоят рядом с мужчинами, тут найдете сестру маркизу Шуазель Гуфье, сестру маркизу Куртбонн, сестру графиню де Блаш, маркиза д’Арсанбаль, маркиза де Люзиньян, маршала де Граммон-Кадерус, виконта де ла Рош-Эмон, шевалье де ла Шатр, графа де Клермон Тонер и. т. д.

Светлейший гроссмейстер был герцог Орлеанский. Монжуа описал нам церемонии, которым он должен был подвергнуться, чтобы быть произведенным в рыцари Кадош.[29]

«Луи-Филипп-Жозеф был введен в темную залу пятью масонами, называвшимися братьями. В глубине этой залы находился грот, а в нем скелет, освещенный лампадою. В одном углу залы стоял манекен, покрытый царскими украшениями, а посередине двойная лестница.

Когда Луи-Филипп был введен пятью братьями, ему велели растянуться на земле, как будто он был мертвый; в этом положении он должен был перечислить все полученные им чины и повторить все данные им клятвы. Затем ему в напыщенных выражениях изобразили чин, который он готовился принять, и потребовали от него клятвы в том, что он никогда не передаст его никакому мальтийскому рыцарю. По окончании этих предварительных церемоний ему велели встать и влезть на самый верх лестницы; когда он достиг последней ступени, ему приказали упасть; он исполнил это, и тогда ему закричали что он достиг nec plus ultra масонства.

Тотчас после этого падения его вооружили кинжалом и приказали вонзить его в увенчанный короною манекен, что он и исполнил. Кровавого цвета жидкость брызнула из раны и залила пол. Кроме того ему приказали отрезать голову у этой фигуры и держать ее поднятою в правой руке, а окровавленный кинжал в левой; он и это исполнил.

Тогда ему сказали, что кости, которые он видел в гроте, были останками Якова Моле, гроссмейстера ордена храмовников, а человек, кровь которого он пролил, а голову держал в правой руке — Филипп Красивый, французский король. Кроме того ему сообщили, что знак того чина, в который его возвели, состоял в том, чтобы приложить правую руку к сердцу, затем протянуть ее горизонтально и уронить ее на колено в знак того, что сердце рыцаря Кадош готово к мести. Ему открыли также, что, в виде приветствия, рыцари Кадошь брались за руку как бы для того, чтобы заколоть друг друга кинжалом».

Можно ли представить себе что-либо более странное, чем вид этого принца крови, поражающего французского короля и держащего в руках его окровавленную голову?

Эти умные глупцы, эти честолюбивые и непредусмотрительные люди, одураченные другими, более умными, которые ими руководили, не подозревали, что приглашая их восстановить храм Соломонов, до которого им вовсе не было дела, их заставляли служить орудием для разрушения благородного здания старой Франции, в течение столетий укрывавшего и аристократию, и третье сословие, и народ. Они бы очень удивились, если бы им объявили, что меньше чем через сто лет самые прекрасные замки будут принадлежать евреям.

Когда совершатся угрожающие нам катастрофы, тогда будет очень поучительно сличить перечень вельмож, устроивших революцию, со списком членов правого и левого центра, устроивших еврейскую республику. Личности, конечно, менее блестящи, но за то есть много честных людей в общепринятом значении этого слова, землевладельцев, фабрикантов, вроде Kaзимиpa Перье, которые несравненно более виноваты, чем еврей, плюющий на Христа и изгоняющий его из школы ради племенной ненависти.

Как будут рассуждать эти люди, когда не только сами будут осуждены, но увидят жертвами террора своих жен и дочерей обреченных на ужасную смерть и скажут себе: «это дело наших рук». Вот что было бы интересно узнать, вот любопытное зрелище для артиста и мыслителя. У меня есть в передовых партиях два-три приятеля, которым я оказал литературные услуги, и они обещали, что откроют мне это, прежде чем меня расстрелять; но сдержат ли они слово? Будут ли в состоянии его сдержать?

Герцог Орлеанский, глава французского масонства, открыто вступивший в заговор против своего двоюродного брата, не мог отговориться незнанием; он был в близких сношениях с евреями и знал, что они были руководителями масонства. Граф Глейхер в своей книге «Достопримечательные события» рассказывает, что во время путешествия герцога Орлеанского в Англию, он получил от раввина Фальк-Шека перстень талисман, кайнаот, который должен был доставить ему престол. Хотя пророчество и не сбылось по отношению к Филиппу-Эгалите, но это кольцо[30] было как бы залогом необъяснимого пристрастия всех Орлеанов, за исключением старшего сына Луи-Филиппа, к евреям.

Имели ли хоть смутное понятие те немногие осторожные люди, которых никогда ни слушают, о том, что было действительною причиною: об израильском владычестве? Надо полагать, что да, потому что около этого времени появилось несколько изданий, в которых имя еврея очень часто встречалось в связи с страданиями, — нельзя сказать с мученичеством монарха, ибо Людовик XVI не был мучеником, чтобы там ни говорили: он не исполнил своей обязанности, не защищал народ, порученный его попечениям, — а именно с страданиями этого бедного, честного человека. В 1790 г. по улицам продавали листки: «Страдания и смерть Людовика XVI, короля французов и евреев. — Иерусалим». Эпиграфом служили слова: «Populus meus, quid feci tibi», её заглавном листке находилась любопытная картина: она изображала короля в короне и в затканной лилиями мантии, надетой крестообразно; направо и налево от него находилось духовенство и парламент, в глубине виднелось заседание собрания, а на первом плане на него были направлены пушки. В тексте Филипп Орлеанский есть Иуда, Байльи — Пилат, Лафайет — Kaиaфa.

«Народ мой, народ мой любимый, почто ты меня оставил» ?

Напрасно бедный король обращается к французам с этим отчаянным воззванием. Простой народ, предвидимый иноземными вожаками, отвечает: «он не царь наш, мы не хотим его царем, мы не знаем других царей кроме цезарей из фобургов и наших 1200 повелителей... На фонарь его! На фонарь его!»

«Новая Голгофа», гравюра изданная немного позднее и продававшаяся у Вебера в Пале-Рояле, составляла полную картину. № 1: Людовик XVI, привязанный мятежниками к кресту, увенчанному фригийским колпаком; внизу список осужденных на смерть с именами трех Роганов, Конде, Булье, Мирабо, Ламбеска. № 2 и 3: старший брат короля и граф д’Артуа связанные, по приказанию мятежников. № 4: Робеспьер, верхом на конституции, сопровождаемый якобинской сволочью, держит на острие пики губку, напитанную желчью его предложений касательно убиения короля. № 5: королева убитая горем, указывает на своего супруга своим братьям и требует немедленного отмщения. № 6: Герцогиня Полиньяк у подножия креста. № 7: принц Конде извлекает меч и собирается отомстить за своего короля.

Огромное большинство народа и не подозревало того, что его заставляли делать; понятно, что евреи, руководившие масонством, старались не показывать в чем дело и держались за кулисами.

Еврейский вопрос в собственном смысле слова не возбуждал симпатий во Франции. Впрочем, королевское общество наук и искусств в Меце учредило премию за лучшую записку об улучшении участи евреев. Премия, долженствовавшая быть выданной в 1787 г., была выдана лишь в 1788 г. аббату Грегуару за его «Очерк физического, нравственного и политического возрождения евреев».

«Труд аббата Грегуара, говорит Редерер в первом отчете, разрешает почти все трудности. Он освещен политикой, историей и нравственностью. В нем с достоинством и блеском проявляется здоровая и порой возвышенная философия... но произведение это бесформенно и необдуманно, материал в нем дурно расположен».

Поправки, сделанные автором, устранили некоторые из этих недостатков, не избавив, однако, всего произведения от общего отпечатка посредственности.

Ни скрывая своих симпатий к евреям, аббат Грегуар защищал их вроде Лакретеля; он нарисовал раздирающую картину притеснений и вымогательств, практикуемых ими с несчастными, с которыми они имеют дело.

«Несчастные обитатели Зюндау, отвечайте, если у вас еще на то хватить силы. Неправда ли, что эта ужасная картина есть изображение того состояния, до которого вас довели евреи?

«Ваша страна, некогда плодородная и обогащавшая ваших отцов, едва производит теперь грубый хлеб для целой толпы их потомков, а кредиторы, столь же бесчеловечные, как и не добросовестные, оспаривают у вас плоды ваших трудов. Зачем вам отныне обрабатывать поля, пользование которыми так ненадежно? Ваш скот и земледельческие орудия проданы для удовлетворения ехидн и уплаты только части огромных процентов, которые на вас лежат. Не будучи в состоянии возбуждать плодородие земли, вам приходится проклинать плодородие ваших жен, давших жизнь стольким несчастным. Вам оставили только руки, иссохшие от горя и голода, и если у вас еще есть лохмотья, свидетельствующие о вашей нищете и смоченные вашими слезами, то только потому, что еврей-ростовщик пренебрег ими».[31]

Я не знаю, почему евреи не велели вырезать этого отрывка на подножии статуи, воздвигнутой ими на наши деньги аббату Грегуару.[32] Что же касается до идеи человека сказавшего: «вот чума, привейте ее всей стране», то она входит в круг понятий мне недоступных.

Во всяком случае усилия Грегуара увенчались успехом. Изображаемая им картина одного уголка Франции 1788 г. может примениться ко всей Франции 1888 г. При помощи нескольких новых займов двух-трех финансовых обществ и нескольких краж, евреи быстро отнимут то немногое, что они согласились нам оставить.

Конкурсная тема, предложенная Мецской академией, вызвала несколько записок и брошюр. Под заглавием «Крик гражданина против евреев», де Фуассак напечатал резкий протест против поведения евреев в Эльзасе и Лотарингии. О. Хаис, бенедиктинец из С.-Авольда, предложил утилизировать быстроту бега еврея для передачи административной переписки: он хотел тоже, чтобы, их употребляли для сбора меду, до которого они очень лакомые. В другой записке он прибавлял, что евреи хищные птицы, которым надо обрезать клюв и когти.

Альекур полагал, что для упрочения счастья евреев и спокойствия христиан, следовало перевезти всех евреев в пустыни Гвианы.

Очевидно, что не было никакого общего мнения относительно эмансипации евреев.

Когда собралось Учредительное собрание, тогда несколько парижских израильских капиталистов: Мардохей, Поллак, Яков Тренель, Гольдшмит и бриллиантщик Лазард просили собрание об эмансипации французских евреев.

По странной случайности Учредительному собранию пришлось в один и тот же день заняться двумя существами, столь презираемыми прежде и занимающими такое выдающееся место в нашем обществе; актером и спекулятором. Дело шло о том, могут ли члены этих двух корпораций быть допускаемы к отправлению общественных обязанностей. Что касается актеров, то вопрос был разрешен без затруднения, но прения очень оживились, когда дело коснулось евреев.

Предусмотрительный Клермон Тонер не преминул высказаться в пользу евреев; впрочем одного из его потомков, кажется, порядочно обобрали в деле всеобщего союза.[33]

Епископ Нансийский, де ла Фар, рассказал анекдот, который часто приходилось вспоминать по поводу других евреев.[34] «Однажды, сказал он, я пришел на место мятежа и старался восстановить спокойствие. Один из мятежников подошел ко мне и сказал: «ах, Ваше Преосвященство, если бы мы вас потеряли, то, наверно, епископом сделался бы еврей, настолько они умеют всем овладевать».

Аббат Мори произнес несколько разумных слов и показал на примере Польши, что станется с Францией, закрепощенной евреями.

«Евреи, сказал он, прошли через 17 веков, не смешиваясь с другими племенами; они исключительно занимались денежными оборотами и были бичом земледельческих провинций. Ни один из них не облагородил своих рук, работая плугом. В Польше они владеют большой провинцией, и что же? Пот христиан-рабов орошает бразды, в которых цветет роскошь евреев, а в то время, как их поля обрабатываются таким образом, они взвешивают дукаты и высчитывают, сколько они могут урезать от монет, не подвергаясь взысканию закона.

«В Эльзасе в их руках находится на 12 млн. закладных на земли; через месяц они будут владеть большей половиной этой провинции; через 10 лет они захватят ее совсем и она будет просто еврейскою колонией».

Один представитель Эльзаса, которого нельзя заподозрить в отсталости, но который знал евреев, п. ч. видел их за делом, — Ревбель – подтвердил справедливость этих фактов. Камиль Демулен, всегда судивший о вопросах не зная их, не преминул, как и все нынешние республиканцы, взять сторону иноземцев против своих соотечественников. Ревбель ответил этому стороннику семитов, которых тогда называли африканцами, несколько слов заслуживающих быть упомянутыми. Предложив сперва панегиристу евреев объехать Эльзас, Ревбель прибавляет: «после нескольких дней пребывания ваше человеколюбие заставит вас употребить все ваши способности на пользу многочисленного трудолюбивого и честного класса моих несчастных соотечественников, угнетаемых самым ужасным образом жадною толпою этих африканцев, которыми кишит моя родина».

Робеспьер, отлично посвященный в тайны масонства, которого отец, председатель ложи в Аррасе, был одним из ревностных распространителей его во Франции, чем объясняется популярность сына высказался за евреев.

Талейран, который, как и Вольтер, был еврей душою, сделал то же; он отлично угадывал, что за кулисами всего происходившего скрывались вечные враги Христа и вступил с ними в переговоры, чтобы получить свою долю при огромном разделе церковных земель.[35]

Собрание, поставленное в затруднительное положение, отложило решение. Декрет от 28 июля 1790 г. постановил только, «что все евреи, известные под именем португальских, испанских, авиньонских евреев, будут продолжать пользоваться своими правами, которыми они пользовались доныне и которые им были дарованы жалованными грамотами».

30 апреля 1791 г. депутаты, подкупленные евреями возобновили попытку, но собрание определенно объявило, «что оно не намерено предрешать еврейского вопроса, который был и есть отложен». 27 сентября 1791 г. собранию вновь пришлось заняться этим важным вопросом. Дюпон ловко обратил социальный вопрос в религиозный и постарался стать на почву свободы вероисповеданий.

Де-Брольи пытался внести в закон, «чтобы принесение гражданской присяги евреями рассматривалось как формальное отречение от гражданских и политических законов, которым евреи подчинялись где-либо».

Один представитель по имени Прюньон, подкупленный евреями, воспротивился этому предложению под тем предлогом, что гражданские законы евреев тождественны с религиозными. По мнению Прюньона Франция должна была подчиниться евреям, и не евреи Франции.

Собрание, видимо утомленное этими дебатами, в следующих выражениях декретировало предложение Дюпона: «Национальное собрание, приняв в соображение, что условия, необходимые для принятия французского гражданства, утверждены конституцией, и что всякий человек, соединяющий в себе сказанные качества, дает гражданскую клятву и обещается исполнять обязанности налагаемые конституцией, имеет право на все преимущества, предоставляемые ею; –

«отменяет все оговорки и исключения, встречающиеся в предыдущих декретах по отношению к евреям, которые дадут гражданскую клятву, и которая будет рассматриваться, как отречение от всех преимуществ и исключений, ранее введенных в их пользу».[36]

Ревбель не унывал и потребовал чтобы, собрание столь милосердное к евреям, имело хоть какую нибудь жалость к эльзасским христианам.

«Евреи, говорит он, в настоящее время состоят в Эльзасе кредиторами более чем на 12 мил. (капитала и процентов). Если принять во внимание, что все должники, вместе взятые, не владеют и тремя миллионами, а что евреи не таковы, чтобы дать взаймы 15 мил. под имущество в 3 мил., то можно быть уверенным, что в этих векселях по крайней мере на 12 мил. ростовщических процентов».

Собрание постановило, чтобы евреи в течение месяца представили оправдательные документы для своих векселей, для того чтобы можно было приступить к правильному расчету.

Понятно, что эта мера не имела последствий. Надо быть очень и очень хитрым, чтобы заставить еврея возвратить неправильно захваченное.

Еврей был уже во Франции!

Новость эта переходила из города в город, пробуждала надежду в самых отдаленных гетто, заставляла воссылать самые пламенные благодарения к Богу во всех синагогах и школах.

21 окт. 1793 г. еврейская хвалебная песнь, сочиненная Моисеем Энсгаимом и спетая в мецской синагоге на мотив марсельезы, провозгласила торжество израиля.

Таинственное слово, чары Гермеса Трисмегиста, которые средневековые алхимики так долго искали в глубине своих лабораторий, склонясь над непонятными письменами, были наконец найдены! Для того, чтобы разъединить, разрушить эту Францию, все частицы которой так крепко держались вместе, могущественнее всяких волшебных формул оказалось воззвание к братству, к человеколюбию, к идеалу.

Старинная каббала кончилась, начиналась новая. Еврей не должен был больше быть проклятым колдуном, которого Мишле изображает нам занимающимся чародейством во мраке ночи; он преображается и действует среди бела дня. Перо журналиста заменяет волшебную палочку; теперь можно разбить волшебное зеркало; за фантастическими явлениями былого последуют чудеса чисто интеллектуального свойства, которые беспрестанно будут показывать бедным одураченным простакам обманчивый образ счастья, который вечно бежит прочь.

Что за глупости нам рассказывали о наивном Шейлоке, с неприличною грубостью требующем фунт мяса? Еврей теперь требует уже не кусок мяса, а все тело, — тела сотен, тысяч христиан, которые сгниют на полях битв всей вселенной, во всех войнах, которые израилю заблагорассудится вести ради своих выгод. [37]

Разве теперь о том идет речь, чтобы обрезывать дукаты? Из гоя в настоящее время вытянут миллиарды. Золото будут ворочать лопатой в банках, кредитных учреждениях, всякого рода займах национальных, иностранных, займах для войны, для мира, займах еврейских, азиатских, американских, турецких, мексиканских, гондурасских, колумбийских. Прежние короли — честные люди не умели «работать», как говорят на бирже; у них собственно говоря было отеческое сердце; сделав Францию первою нациею в мире, ослепив вселенную блеском её величия, настроив всяких Версалей и Фонтенебло, они остановились в отчаянии перед дефицитом в какие-нибудь 52 миллиона. Дайте срок, еврей нам покажет, что можно извлечь из французов; у них хватит силы прокормить израильтян обоих полушарий, потому что Иаков добрый брать и хочет, чтобы каждый член семьи получил свою долю в пире.

Впрочем, ослепление полно; по странной галлюцинации, этот раб еврея, более порабощенный, чем последнее вьючное животное фараонов воображает себя самым свободным, гордым и хитрым из людей.

Но пусть те, которые еще сохранили разум, посмотрят, каким он был, при отвратительном старом порядке вещей.

Землевладелец ли, мастеровой ли — он спокойно живет на той земле, на которой живут только такие же французы как он. Крестьянин по вечерам пляшет при звуке волынки и поет прекрасные песни старины, отдаленный отголосок которых нас иногда приводит в восторг в глухой провинции.

У мастерового есть свои корпорации, свои братства, где собираются, что бы молиться за умерших товарищей или слушать службу, прежде чем отправиться вместе поужинать в день приема нового мастера. Рабочий любит труд, у него есть время работать добросовестно, и он возвышает этот труд тем искусством, которое нас очаровывает в малейших остатках старины. Милиция, требующая всего десять тысяч человек в год и то лишь тех, которые выказывают склонность к военному делу, не ложится бременем на страну, и деревня весело провожает до ближайшего города солдата королевской армии.

Взгляните теперь на пария наших больших промышленных городов, согбенного под удручающим трудом, преждевременно постаревшего, ради того, чтобы обогатить своих хозяев, огрубевшего от вредного опьянения: он снова сделался тем, чем был античный раб, по словам Аристотеля, живым орудием, empеukon organon.

Надо согревать эту человеческую машину, надо что бы этот каторжник, которого еврейские журналисты научили, что нет неба, хоть на минуту оторвался от угнетающей его действительности. — Изобрели алкоголь. Нет больше тех легких вин, которые иногда били в голову, но действие которых было не продолжительно; вместо них явилась ужасная смесь купороса и других вредных веществ, причиняющих, по истечении нескольких лет delirium tremens, но в данную минуту возбуждающих уснувший организм.

Что за беда! отрава действует всегда. Послушайте-ка несчастного, который лежит пьяный на улице и с трудом приподнимается, чтобы не быть раздавленным каретой какого-нибудь Ротшильда или Эфруси. Он припоминает в бреду библейский жаргон, которым его научили говорить его эксплуататоры, и бормочет: «а все-таки правда, что французская революция была новым Синаем».

---

[1] Каббала происходит от глагола kibbel, который по-еврейски означает: получать через посредство устного предания.

[2] Взгляд на историю еврейского народа.

[3] Von den Juden und iеren Lugen (Виттенберг, 1541).

[4] Политическая экономия в её отношениях к нравственному закону.

[5] Тот же самый Гирш сказал однажды после обеда Лависсу, профессору истории в Сорбоне, адъюнкт профессору при университете, согласившемуся давать его сыну уроки истории: «возьмите-ка эту сигару: наверно дома вам не всякий день приходится такую курить, она мне стоит 25 су». У Лависса оказалось больше чувства собственного достоинства, чем у светских людей, и через две недели он отказался от урока.

[6] Однако и там, по-видимому, подготовляется реакция, потому что евреи наконец выведут из терпения самых спокойных людей. В Амстердаме, в октябре 1884 г., рассказывают «Израильские архивы», владелец одного из первых кафе в городе воспретил евреям доступ в свое заведение, ссылаясь на отвращение к ним других посетителей. Один из изгнанных, Вертгейм, кавалер ордена Почетного Легиона и член академии, понятно потому что он еврей и иностранец, резко протестовал, но владелец отстоял свое право и был горячо приветствован всеми.

[7] В 1640 г. в Брюсселе явился вечный жид, и Рембрандт, может быть, был поражен этим рассказом. По словам горожан, встретивших вечнаго путешественника, его одежда была в самом плачевном состоянии; он вошел с ними в таверну, выпил, но сесть отказался. Его видели в Любеке 14 января 1603 г. и в том же году в Нюренберге, где он присутствовал на проповеди. Последнее явление вечного жида произошло в 1774 г. К этому-то времени относится, хорошо известная всем лубочная картина, украшенная портретом, писанным с натуры гражданами Брюсселя. Двадцать четвертый куплет в своей пошлой наивности замечательно метко рисует характер еврея: «господа, время не терпит, до свиданья, благодарю за ваши любезности. Для меня слишком мучительно, когда меня останавливают».Не думаю, чтобы философы и мыслители могли хоть что-нибудь прибавить к этой откровенной исповеди. Таков еврей: он мучится и мучит других, когда должен где-нибудь спокойно поселиться. Он всегда ухитряется нарушить покой того народа, который его приютил, так что под конец приходится его прогонять. Интересна книжечка, напечатанная в количестве лишь 50 экземпляров у Технера, после появления романа Евгения Сю: «Историческая и библиографическая заметка относительно предания о вечном жиде». См. тоже отдельное издание очерка, напечатанного в энциклопедии религиозных наук: «Вечный жид» Гастона Пари.

[8] Образ этого страшного сектанта, заставившего своего короля погибнуть под топором, по-видимому сильно поразил воображение евреев, которые даже в самых отдаленных странах отлично знали, что происходило в Европе. «Странное посольство, пишет Леон Галеви в своем «Кратком очерке истории евреев», прибыло к Кромвеллю из глубины Азии. Это было несколько евреев, предводимых знаменитым восточным раввином Иаковом Бен Азабель, которые пришли, чтобы убедиться не есть ли Кромвелль сам Мессия. Они получили у протектора несколько аудиенций и сделали ему предложение, которое он отверг, — купить все еврейские книги и рукописи Кэмбриджкаго университета. Так как они не скрывали главной цели своей миссии, то их выслали из Лондона, где одно только подозрение, что Кромвелль мог быть евреем, возбудило волнение в народе».

[9] Евреи были столь же безжалостными врагами дома Стюартов, как и дома Бурбонов. Амстердамский еврей помог Вильгельму Оранскому свергнуть с престола своего родственника. «Вильгельм, принц Оранский, готовился к своей экспедиции против Иакова II Английского и с беспокойством думал, где он найдет необходимые средства, чтобы вооружить флот и привести свои намерения к желанному результату. В это время один амстердамский еврей попросил у него аудиенции. Представ пред принцем, этот гражданин, по имени Шварцау, сказал ему: «Ваше Высочество, Вам нужны деньги, чтобы привести в исполнение ваше предприятие, — я принес вам два миллиона. Если вы восторжествуете, то отдадите их мне, если же потерпите неудачу, то мы квиты». (Субботние утра, книга для нравственного и религиозного воспитания израильского юношества, Бен Леви).

[10] Манассию сильно занимал вопрос о десяти коленах, о которых мы упоминали в 1-й книге. Постоянная забота, говорят «Израильские архивы», омрачала Манассию: что сталось с коленами, уведенными Салманассаром и пропавшими без вести? Может быть они погибли? Восстановление Иудейского царства было невозможно без этих десяти колен и самое исполнение пророческих обещаний становилось сомнительным. Слияние племени Иудова с израилем, возвещенное пророками, было возможно только при наличности этих колен. Манассия постоянно думал об этом и предавался всевозможным предположениям насчет того, где их найти. Тогда случайность, которую он считал откровением свыше, столкнула его с Монтезино, уверившим его, что остатки десяти колен находятся в Южной Америке. В это-то время, не сомневаясь в правдивости этого разсказа, он написал свою «Надежду израиля».

[11] История Дюлиса наделала много шуму даже заграницей. В Англии были изданы в 1739 г. анекдотические воспоминания, относящиеся к истории г. Дюлиса, или продолжение его приключений после катастрофы, закончившей его похождение с девицей Пелисье, актрисой парижской оперы. Лондон, изд.— Самуила Гординга.

[12] По этому поводу надо прочесть в труде аббата Шаботи: «Евреи — наши повелители» несколько страниц, которые являются cеef d’oeuvr’ом остроумной и тонкой критики, начитанности и умеренности.

[13] Здесь опять-таки подтверждается то, что мы говорили о влиянии среды на еврея. Несмотря на свою кажущуюся экспансивность, бордосцы, собственно говоря, люди холодные и степенные, как и их вино. Англия, столь долго занимавшая эту страну, оставила в ней частицу самой себя, своего здраваго смысла, своей рассудительности; во многих отношениях бордосцы — те же англичане, только более стойкие. Израиль, в лице впрочем очень достойных представителей, встретил там не такое население, которое бы он мог смущать, а буржуазию, вполне способную оценить выдающиеся коммерческие способности пришельцев. Всеобщее доброжелательство высших классов общества еще более, чем жалованные грамоты Генриха II, оберегало вновь прибывших, защищало их и дало им возможность устроиться прочно и надолго.

Отметим мимоходом низкую черту этого племени, которое всегда платит за добро злом. Во время террора, на одном празднике Разума, бордоские евреи устроили святотатственную пародию вроде нынешних; папство, которое во всех странах света берет под свою защиту евреев, было смешано с грязью; еврей огромного роста шел во главе процессии и извергал непристойные слова.

Заметим еще по этому же поводу, что именно в Бордо еврейка Дебора, чтобы обесчестить французскую армию, составила заговор, в котором попались три офицера, бывшие по всем видимостям совершенно невинными, но ставшие жертвою толков, возбужденных по этому поводу еврейскою прессой.

Во время исполнения декретов вся еврейская сволочь Бордо оскорбляла на улицах монахов, выгнанных из их монастырей.

[14] Видно, что Монтеня не раз преследовало представление о костре, к которому у него не было ни малейшего призвания. Чтобы оправдаться в том, что он бежал из Бордо во время чумы, когда его обязанность, как мэра, была подавать пример другим, он пишет: «я буду поступать по правде, хотя бы дошло до костра, но только если буду в состоянии». По этому поводу Вельо замечает: «когда чума свирепствовала в городе, был июль месяц, стояла сильная жара, вот и все объяснение».

Впрочем еврейская натура, не созданная для героизма, проявляется в Монтене в каждой строке и являет резкую противоположность с нравами эпохи, когда всякий отважно умирал за свое дело. В этом отношении ему надо по крайней мере отдать справедливость, что он чистосердечен, и его признания вполне откровенны. «Каким бы образом говорит он, ни укрыться от ударов, хотя бы под телячьею шкурою, — я не такой человек, чтобы отступить перед этим».

[15] По этому поводу полезно справиться с трудом Теофиля Мальвезена, «История бордоских евреев», который полон изысканий и мало известных фактов.

[16] По этому предмету стоит прочесть описание путешествия по Испании, напечатанное в «Jewisе cronicle» в 1848 г. и перепечатанное «Израильскими архивами» (т. IX). С виду это пустяк, но в сущности это исторический и «человеческий» документ.

В 1839 г. один английский еврей пожелал войти в сношения со своими испанскими единоверцами и с большим трудом достал себе рекомендательные письма к некоторым из них. Он является к одному еврею в городе, которого из скромности не называет, входит в гостиную, наполненную статуэтками святых, серебряными распятиями и священными картинами. Он называет себя, но хозяин, открывая ему объятия, просит его не говорить ничего такого, что могло бы его скомпрометировать, потому что здесь все его считают ревностным католиком, и его сын и дочь не знают, что он еврей.

Ночью глава семейства со своим гостем спускается в подземелье. Там-то собираются члены маленькой еврейской общины, о существовании которой никто не подозревает.

С потолка спускается неугасаемая лампада, у восточной стены стоит шкап, обтянутый черным бархатом, в котором хранятся свитки Пятикнижия и экземпляр пророчеств, на бронзовом столе вырезаны десять заповедей.

Около шкапа находится еврейский календарь и список всех знатных лиц из евреев, которые, не будучи, признаваемы за таковых, играли значительную роль в делах Испании.

По средине, на черном мраморном столе лежать талеты, молитвенные книги на еврейском языке.

Виднеется только одна могила. Будучи сами принуждены сносить позор — погребение на католическом кладбище христианскими священниками, евреи сумели избавить от этого осквернения тело своего раввина и похоронили его здесь. По смерти каждого члена общины на эту чтимую могилу возлагается камешек.

Чужеземец с испанцем долго беседовали в этом святилище о своих общих надеждах, но вот через отдушину проник дневной свет, настал час утренней молитвы. «Прежде чем покинуть синагогу, мы должны вознести сердца наши к Богу отцов». С колокольни соседнего монастыря несутся серебристые звуки колокола; молодая девушка спешит в церковь, чтобы не пропустить ранней обедни...

Путешественник возвращается в Испанию через десять лет и ему кажется, что он не туда попал: на том месте, где стоял скромный дом его единоверца, он находит дворец; все садятся за стол и читают обычную молитву, — молодая девушка открыто исповедует еврейство.

Впрочем, евреи снова почти совсем завладели Испанией. Еще в 1869 г. Жюль Лан констатировал, что большинство обращенных евреев сохраняет ebraico corazon, то, что по-немецки называется жидовским сердцем (ein judiscеer herz). Он предается диферамбическим восторгам, встречая на каждом шагу в Мадриде, в квартале крупных негоциантов, Бернгеймов, Майеров, Леви и проч.

Этим достаточно объясняется, почему Испания вечно бывает жертвою революционных вспышек.

Во время освящения лиссабонской синагоги, несколько лет тому назад, рассказывает Теофиль Рейнах, все были удивлены появлением семейств, приехавших издалека изнутри страны, чтобы принять участие в празднике Великого Прощения. Это были Мараны, в течение трех сот лет в неприкосновенности сохранившие веру и предания отцов.

Слово Марран происходит от еврейского Marranatеa, «анафема на тебя»! которое евреи произносили вполголоса, проклиная католических священников, когда их принуждали присутствовать при богослужении.

[17] Немцы выражают ту же мысль еще образное, называя семитизм «еврейским золотым пауком» die judiscеe Goldspinne.

[18] А что же творится теперь, когда министерство, полиция, судьи, комиссары, низшие агенты, банки, газеты, все в их руках, и они сговариваются между собою, как шайка мошенников на огромной ярмарке, что бы обирать христианина.

[19] Критические очерки французской истории и литературы.

[20] Это призвание до такой степени им присуще, что даже Гейне, «этот соловей, который, по удачному выражению, свил гнездо в парике Вольтера», пользовался тайными суммами в течение всего царствования Луи-Филиппа.

[21] См. по этому поводу весьма интересный труд, изданный под заглавием: «Вольтер и евреи» в «Израильских архивах» (апр. 1882 г.).

[22] В 1778 г. была открыта первая молельня для немецких евреев в улице Бризмиш, вторая в 1780 г. в улице Ренар-С.-Мерри. Несколько лет спустя, устроили третью в бывшем кармелитском монастыре, которая получила название Carmelites scеul, кармелитская синагога. Четвертая молельня в улице Petits Cеamps-Sn.Vartin была долго известна под именем Nutmacеer-Scеul, вследствие того, что рядом находилась лавка шляпочника. В этой последней синагоге помещалось 166 человек; кантором (еazan) в ней был Леман Гирш Филипп, а даровым раввином Натан Полак. Первым официальным раввином был Зелигман Михель.

Храмы в улицах С.-Авуа и Шом были закрыты в 1821 г., когда была построена синагога в улице Победы.

Первый еврейский ресторатор назывался Бертоан: он дал приют в 1784 г. главному раввину из Амстердама, Саулу, который отправлялся через Париж в Иерусалим, чтобы покончить дни свои в св. городе. Альберт Кон, у которого мы заимствуем некоторыя из этих подробностей, говорит, что евреи воспользовались знанием Талмуда этого путешественника для устройства священной купальни, которая тогда еще не существовала. Одновременно устроили такую же купальню на прачечном плоту близ навого моста, где она оставалась в течении 38 лет.

Почти в то же время открыли две маленькие школы для мальчиков, в которых учили еврейской грамоте. Одною заведовал Я. Каген, другою М. Арон, поляк, один из потомков которого, бывший мой соученик, стал редактором «Journal officiel» на том основании, что он еврей и под тем предлогом, что я христианин, лишил меня маленького места, занимаемого мною в этой газете.

Во время террора оба эти учителя каждую декаду водили своих учеников в собор Богоматери, ставшей храмом Разума, и показывали им балетную танцовщицу, плясавшую на главном алтаре.

[23] Замечательно самое место встречи. 50 лет спустя еврей Фульд был мэром Роканкура и, благодаря своей тирании, наводил ужас на жителей. Прекрасные охоты Роканкура принадлежат теперь Гиршу, чудаку, который утверждает, что французское дворянство считает за честь бывать у него. Это тот самый, который велел своему сторожу стрелять в артиллерийских офицеров, батарея которых квартировала в Версале, потому что собака одного подпоручика имела дерзость пробраться в его владения (см. книгу V).

[24] Иногда под этим числом читаешь объявления вроде следующего, от 11 янв. 1884 г:

«По случаю годовщины казни Людовика XVI избирательным комитетом 11-го округа будет устроено большое собрание и концерт с лотереею аллегри. Праздник начнется в 8 ч. веч., 205-107, С Антуанское предместье».

[25] см. «Историю французской революции», гл. III, т. II, «Революционеры мистики».

[26] Жозеф де Местр прекрасно объяснил этот антагонизм. Общество, ассоциация людей, идущих к одной цели, может быть побеждено (если его нельзя уничтожить) и стесненно только противоположною ассоциацией. А главный, непримиримый, естественный, врожденный враг иллюмината есть иезуит. Они друг друга чуют, отыскивают, как собака и волк. Повсюду, где возможно один непременно пожрет другого. Рабо С-Этьен протестант и революционер, высказал суть этого вопроса в двух словах: «без предварительного уничтожения иезуитов французская революция была невозможна».

[27] Эти факты теперь не подлежат сомнению. См. по этому поводу письмо кардинала Матье, от 7 апр. 1875 г. и епископа Нимскаго, от 17 янв. 1878 г., напечатанные в «Univers». Оба эти письма помещены в «Пастырских трудах» епископа Бессона.

«В нашей местности, пишет Кардинал Матье, случилось одно обстоятельство, которое я не могу выдавать за достоверное. Во Франкфурте, в 1785 г., было собрание масонов, на которое были приглашены два влиятельных лица из Безансона, бывшие членами общества: Реймон, инспектор почт и Мэр де Булиньи, президент парламента. В этом собрании было решено убиение короля шведского и Людовика XVI. Реймон и Булиньи вернулись в ужасе и обещали себе, что нога их не будет ни в одной ложе и что они сохранят тайну. Последний из них, оставшийся в живых, сказал это г. Бургону, умершему 90 лет от роду в полной памяти. Вы верно слышали о нем здесь; он пользовался у нас известностью очень честного, прямого и стойкого человека. Я давно и хорошо его знал потому, что живу в Безансоне уже 42 года, а умер он недавно. Он часто рассказывал этот случай мне и другим. Вы видите, что эта секта заранее умеет подготовлять свои удары; вот в двух словах её история.

P.S. Г. Бургон был почетным президентом палаты.

[28] Боссюэт, Порт-Рояль и масонство.

[29] История заговора Л.-Ф. Орлеанского.

[30] Если верить автору «Иудейства во Франции», это кольцо, находившееся при Филиппе Эгалите в ту минуту, когда он всходил на эшафот, было передано им еврейке Жюльетте Гудшо, которая будто бы передала его герцогу Шартрскому. Луи-Филипп хранил этот перстень до своей смерти и умирая передал его графу Парижскому. Так как кольцо было ему слишком велико, то его отослали в Париж к одному еврею, бриллиантщику Жаку, в витрине которого оно некоторое время было выставлено.

[31] Чтобы понять, что может вынести бумага, которая, говорят, все терпит, припомним картину, набросанную в заседании клуба С.-Симона горячим сторонником мнений Ренана по просьбе еврея Майрара, казначея клуба. Когда в 1791 г. Национальное собрание декретировало эмансипацию евреев, оно нисколько не заботилось о племени, считая, что людей надо судить не по той крови, которая течет в их жилах, а по нравственному и умственному достоинству.

[32] Известно, какую печальную роль играл впоследствии этот отступник, который последовательно изменил всем сторонам и которому Жюль Симон не боялся произнести похвальное слово. Будучи послан в Савойю, он письменно вотировал «осуждение Людовика Капета конвентом без апелляции и отсрочки». Впоследствии он объявил, со свойственною ему увертливостью, что под этими словами он подразумевал, «чтобы Людовик XVI был приговорен к жизни». Назначенный командором Почетного Легиона, сенатором, имперским графом при Наполеоне, которого он осыпал самой низкой лестью, бывший якобинец один из первых потребовал свержения своего благодетеля и осмелился отправиться навстречу Людовику XVIII в парадном мундире сенатора Империи.

Будучи исключен из палаты пэров, изгнан из палаты представителей «как недостойный», вычеркнут из списков Почетного Легиона, он был отвергнут даже Луи-Филиппом. Граф Грегуар, столь же жадный, как и пронырливый, воспользовался однако революцией 1830 г., чтобы потребовать через Кремье свое недоданное жалованье бывшего сенатора. И вот люди, которым воздвигают памятники.

[33] Этот друг евреев сам был наказан за плохую речь, бывшую в то же время и дурным поступком. «С утра 10 августа 1792 г., говорит граф Рейзе в своем сочинении «Обычаи времен Марии-Антуанетты» его отель был окружен, на основании подозрения, что там находится оружие. Будучи разлучен с женою и препровожден в свою секцию, он был признан невинным и отправлен домой. Когда он возвращался, то какой-то повар, которого он рассчитал, собрал вокруг него народ. Сперва к нему обратились с речью, а потом ударили по голове косою. Он убежал и скрылся у г-жи де Брассак в улице Вожирар. Его преследовали до 4-го этажа, где и убили».

[34] Кто не знает остроты епископа Дюпанлу по поводу Жюля Симона: «он будет раньше меня кардиналом».

[35] Духовенство Отенского округа ясно видело, какие грязные побуждения руководили недостойным епископом, и не скрывало от него, что оно думает о его поведении.

Когда отступник предложил священникам и викариям Соны и Луары подчиниться декретам, то известно какой ответ он получил.

«Ваше Преосвященство,

Ваше отступничество никого не удивило. Достигнув той степени бесчестия, на которой ничто уже не может унизить или опозорить в общественном мнении, Вы должны стремиться только к тому, чтобы довершить Ваши беззакония и воспользоваться их постыдными плодами. Но если Вы льстили себя надеждою встретить сообщников в лице почтенных священнослужителей, к которым вы обращаетесь в Вашем письме, то Вы жестоко ошиблись. Святотатственный грабитель церквей! Защитник евреев! Дают ли твои поступки право на наше доверие!»

[36] Добрая и благочестивая принцесса Елизавета хорошо видела, какия несчастия эта мера навлечет на Францию. «Собрание, пишет она г-же де Бомбель, довершило все свои глупости и беазакония, дав евреям доступ ко всем должностям. Не могу тебе высказать, в каком я гневе по поводу этого декрета. Но Бог не замедлит своей местию, и если Он долго терпит, за то и наказывает строго».

В речи произнесенной в 1872 г. Кремье слегка насмехается над невинной жертвой, которая была предусмотрительнее политиков.

[37] Г. Ле Плэ ясно видел эту перемену. «В деле возбуждения войны, говорит он, сказывается совершенно новое влияние: это влияние нескольких капиталистов, которые, опираясь на ажиотаж европейских бирж, постыдным образом строят целые состояния на займах, делаемых для военных издержек и на чрезмерных контрибуциях, налагаемых в наше время на побежденных» (Основы конституции).