Россия (а затем СССР) представляла собой традиционное общество. Индустриализация не сломала его, главным признаком является не уровень промышленного развития, а способ легитимации (обоснования) власти и основных типов человеческих отношений. Главное отличие человека традиционного общества — способность придавать священный смысл многим, с точки зрения либерального общества, обыденным вещам. Вследствие этого огромное значение здесь приобретает авторитет, не подвергаемый проверке рациональными аргументами. В гражданском же обществе проверка и разрушение авторитетов стали не только нормой, но и важнейшим принципом бытия, вытекающим из понятия свободы.[1] В современном обществе превращаются в рациональные технологические операции все основные стороны человеческого бытия (рождение, болезнь, смерть).[2]
Человек,
лишенный авторитетов, образовал ту совокупность атомизированных индивидуумов,
которые в ХХ в. стали определять лицо западного общества. Испанский философ Ортега
и Гассет описал этот тип в печальной книге "Восстание масс":
"Его нельзя назвать образованным, так как он полный невежда во всем, что
не входит в его специальность; он и не невежда, так как он все таки
"человек науки" и знает в совершенстве свой крохотный уголок
вселенной. Мы должны были бы назвать его "ученым невеждой", и это
очень серьезно, это значит, что во всех вопросах, ему неизвестных, он поведет
себя не как человек, незнакомый с делом, но с авторитетом и амбицией, присущими
знатоку и специалисту... Достаточно взглянуть, как неумно ведут себя сегодня во
всех жизненных вопросах — в политике, в искусстве, в религии — наши "люди
науки", а за ними врачи, инженеры, экономисты, учителя... Как убого и
нелепо они мыслят, судят, действуют! Непризнание авторитетов, отказ подчиняться
кому бы то ни было — типичные черты человека массы — достигают апогея именно у
этих довольно квалифицированных людей. Как раз эти люди символизируют и в
значительной степени осуществляют современное господство масс, а их варварство
— непосредственная причина деморализации Европы".
Для
рационального "человека массы" ни в чем нет святости, он все
потребляет, не чувствуя благодарности к тем, кто это создал — "он
знаменует собою голое отрицание, за которым кроется паразитизм. Человек
массы живет за счет того, что он отрицает, а другие создавали и копили".
Но
этого еще не произошло в России (что будет дальше — увидим). Став поверхностно
атеистическим, население СССР в подавляющем большинстве своем сохранило естественный
религиозный орган, продолжало ощущать глубокий смысл явлений бытия и
испытывать влияние авторитета священных для человека традиционного общества
символов и институтов — Родины, Государства, Армии (что бы там ни говорили, ту
же функциональную роль выполнял и культ Сталина — как символа Державы, а вовсе
не личности невысокого усатого человека). Перестроечная пресса потратила немало
сил, убеждая, что культурные устои русского народа были заменены марксизмом.
Это — сознательная ложь. И русские, и западные философы первой половины века
показали, что марксистская фразеология была лишь идеологической
"скорлупой", под которой сохранились, хотя и в деформированном виде,
основные культурные структуры традиционного общества (что и вызывало такое
неудовольствие у идеологов перестройки типа Клямкина и Фурмана).[3]
Марксизм — учение об атомизированном западном обществе рыночной экономики,
советский же человек остался человеком традиционного общества.
И
дело не в декларациях. Дело в сокровенных переживаниях и угрызениях совести,
которые редко и, как правило, странным образом вырываются наружу (вроде слез
депутата-"кухарки", которая выкрикивала что-то нечленораздельное в
адрес А.Д.Сахарова, оскорбившего, по ее мнению, Армию; эти слезы и искреннее
изумление Сахарова представляли собой драму столкновения двух цивилизаций, в
политических интересах опошленную прессой). Напротив, утрата религиозного
органа человеком либерального гражданского общества даже не отрицается его
философами (М.Вебером, Ф. фон Хайеком). В этом смысле Гвардини говорит о паразитировании
на христианских ценностях, которому приходит конец.
Перечень
символов, которые были сознательно лишены святости (десакрализованы) в
общественном сознании, обширен. Отметим лишь немногие.
[1]
Немецкий теолог и философ Романо Гвардини писал в 1954 г .: "Что же
касается авторитета, то говорить здесь о "несвободе" не только
неточно, но нечестно. Авторитет есть основа всякой человеческой жизни, не
только несовершеннолетней, но и самой что ни на есть зрелой; он не только
помогает слабому, но воплощает сущность всякой высоты и величия; и потому
разрушение авторитета неизбежно вызывает к жизни его извращенное подобие —
насилие. До тех пор, пока средневековый человек ощущает единство бытия, он
воспринимает авторитет не как оковы, а как связь с абсолютным и как точку опоры
на земле".
[2]
В статье "Культурный мир русского западника" эмигрант В.Г.Щукин
лестно характеризует эту часть русской интеллигенции: "В отличие от
романтиков-славянофилов, любая сакрализация была им в корне чужда. Западническая
культура носила мирской, посюсторонний характер — в ней не было места для
слепой веры в святыню".
[3]
Ортега и Гассет пишет в 1930
г .: "Москва прикрывается тонкой пленкой европейских
идей — марксизмом, созданным в Европе применительно к европейским делам и
проблемам. Под этой пленкой — народ, который отличается от Европы не только
этнически, но, что еще важнее, по возрасту; народ еще не перебродивший,
молодой. Если бы марксизм победил в России, где нет никакой индустрии, это было
бы величайшим парадоксом, который только может случиться с марксизмом. Но этого
парадокса нет, так как нет победы. Россия настолько же марксистская, насколько
германцы Священной Римской империи были римлянами".
Комментариев нет:
Отправить комментарий