С.В. ГОРЮНКОВ, В.А. ЧИГИРЁВ, П.И.
ЮНАЦКЕВИЧ
НРАВСТВЕННОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ
РОССИИ И ПРОБЛЕМА СМЕНЫ
МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЫ
Под редакцией
профессора В.А. Чигирёва
«КАПКАН» ДЛЯ ДУХА
Возникает
любопытная ситуация. С одной стороны, мы видим, что церковь как носитель
духовно-нравственных ценностей сохраняла свой безусловный авторитет лишь до тех
пор, пока её взгляд на мир обеспечивал доступную на тот момент полноту
представлений о нём, т.е. пока религиозная “модель мира” была построена на
синтетическом взаимодействии “веры” и “знания”. Как только она перестала нести
свою всеохватно-культурную функцию, совмещавшую вопросы мироустройства с
вопросами нравственности, как только она оказалась “субкультурой” общества,
урезанной до одной лишь “веры”, – её авторитет “духовно-нравственного водителя”
стал резко падать (что и было подмечено во второй половине XIX века
Ф.М.Достоевским, произнесшим символическую фразу: «Церковь наша в параличе»).
С
другой стороны, мы видим, что и наука с самых первых шагов своего существования
тоже оказалась неспособной взять на себя функцию “духовно-нравственного
водительства”. И, похоже, именно потому, что научные представления о “мире как
целом” тоже изначально не обладают необходимой полнотой синтетического
взаимодействия “знания” с “верой”. То есть, они тоже не способны выполнять
всеохватно-культурную функцию, совмещающую вопросы мироустройства с вопросами
нравственности, они тоже являются элементом “субкультуры” общества.
Объяснимся
подробнее. Научные представления о “мире как целом” родились в процессе острой
полемики с религиозным мировоззрением, в стремлении освободить научную мысль от
церковной опеки. Поэтому в науке с самых первых шагов её исторического
существования главной мишенью критики стал “креационизм” – идея сотворения мира
Богом. Отбросив эту “метафизическую” идею, как и само понятие “Бога”, наука тем
самым ограничила сферу своей компетенции чувственно воспринимаемыми предметами
и явлениями, доступными наблюдению, описанию и измерению. И получила в
результате “куски эмпирического знания”: физику, химию, биологию и др. Целостный же взгляд на мир хотя и остался
“без Бога”, но не стал от этого более научным, потому что вместе с понятием
“Бога” из сферы научного кругозора исчезли такие важнейшие стороны научного
миропонимания, как идеи “порядка”, “организации”, “инвариантности”,
“целесообразности”, “целенаправленности” и т.д. (все эти идеи стали считаться
“идеалистической поповщиной”, а впоследствии хотя и были частично
реабилитированы, но стали трактоваться узко-специально, применительно к тем или
иным конкретным научным дисциплинам).
В
результате научные представления о “мире как о целом” остались на уровне всё
той же религиозной, но уже неполной (урезанной) модели мира. И ситуацию не
спасла даже теория эволюции, в которой одномоментный креационистский акт
оказался всего лишь заменённым на растянутый во времени процесс: создавая новые
виды, “Творец”, отождествлённый с “Природой”, делал это теперь уже не торопясь,
без революций, однообразно и незаметно – как бы эволюционно.
Окончательную
же точку во взгляде на эволюционно-историческую модель мира как на
полурелигиозный-полуфилософский фольклор поставил В.И.Вернадский. Он первым
осознал, что все научные теории о происхождении Вселенной, Земли, Жизни и
Разума имеют своей подлинной предпосылкой не объективную логику независимой
научной мысли, а мифо-религиозную идею “Начала Мира”, исторически
унаследованную позднейшей философией и наукой. «Это тесно связано с
еврейско-христианско-мусульманскими представлениями о мире и божестве и… с ними
связанной… европейской (средиземноморской) философией… В
европейско-американскую науку это было внесено… Иммануилом Кантом (1724-1804) в
введённом им понятии естественного тела или естественного процесса в конце
XVIII или начале XIX вв. И мы сейчас видим, что учёные, связанные с другим
настроем мысли, связанные с Индией и отчасти Дальним Востоком, не видят никакой
логической обязательности считать неизбежным при изучении научных явлений
существование начала Мира, начала Вселенной, начала Жизни и т.п., так же как и
их конца. Этот факт коренного различия в настрое научной мысли… ясно
доказывает, что то, что кажется западноевропейским учёным логически неизбежным,
– есть иллюзия и не вытекает из научных фактов, вывод, принесённый в нашу жизнь
социальной обстановкой» (В.И.Вернадский).
Не
удивительно, что не “доросшая” до уровня синтетического взаимодействия “знания”
с “верой”, а только лишь внешне “онаученная” современная модель мира до сих пор
так и не сумела дать ответ на “метафизический” вопрос: почему человек должен
быть хорошим по отношению к другим, т.е. нравственным? А в той мере, в какой
эволюционно-историческая модель монопольно определяет понимание современным
человеком его места в мире, она даже препятствует поиску ответа на этот вопрос.
То есть, чем незыблемее её научный статус, тем явственней обозначается её
функция “капкана для духа”.
И
это не может не тревожить, потому что такое положение вещей слишком уж идеально
укладывается в некоторые полусформулированные положения современной теории управления-манипулирования,
согласно которым абсолютная власть над обществом могла бы быть обеспечена
выстраиванием в сознании управляемых некой упрощённой модели “иллюзорной”
реальности, позволяющей заранее просчитывать любые поведенческие реакции управляемых.
Насколько
основателен и актуален такой ход мыслей, свидетельствует богатейший материал
текущей общественной жизни. Мы видим, например, как замыкание
философско-идеологических моделей развития на материализм оборачивается
формированием специфического общественного менталитета, ориентированного на
утилитарное и сиюминутное в ущерб высокому и вечному. Мы видим, как идея
“прогресса” легализует в массовом сознании представление о естественности и
неизбежности революционной замены “старого” (пусть даже и очень хорошего)
“новым”. Мы видим, как взращиваемый на почве идеи “прогресса” однобокий тип
мышления создаёт идеальные условия для превращения нормальных людей в “собак
Павлова” – в объекты отработки условных рефлексов на слова. Мы видим, как, в
силу изначально-упрощённой “объяснённости” умозрительно-философских моделей
развития, сужается кругозор их носителей: как, с одной стороны, «человечество,
смеясь, расстаётся со своим прошлым» (К.Маркс), а с другой – как оно вступает в
фазу “конца истории” (Ф.Фукуяма). А в итоге: «Есть только миг между прошлым и
будущим» – «за него и держись» (музыкальный агитпроп). Но оказывается, что и в
этом “миге” держаться не за что и незачем, потому что понять что-либо в нём, с
точки зрения его умозрительно-философских обоснований, нельзя в принципе;
именно в этом стремятся уверить нас и “критический рационализм” К.Поппера, и
“методологический анархизм” П.Фейерабенда, и новейший идеал “научного
консенсуса” современных “плюралистов”. Наконец, мы видим, как производные от
умозрительно-философских моделей развития идеи “самоорганизации” (и в первую
очередь идея “рыночной самоорганизации”, которая якобы и без участия государства отлично всё
отрегулирует) выводят из поля зрения управляемых саму настоящую, реальную
власть “руководящего произвола”, делают эту власть анонимной, невидимой и
неуловимой, а в конечном счёте как бы и вовсе не существующей.
Короче говоря, мы видим, как разрушаются
основы полнокровной, духовно-независимой общественной жизни и как отсекаются
пути возвращения в неё, потому что само общественное сознание “захлопывается” в
“капкане иллюзорной реальности”.
МЕЖДУ «КАПКАНОМ» И «ЗАПОВЕДНИКОМ»
Сегодняшняя
система представлений о мире поделила свои объяснительные возможности между
“капканом для духа” (знанием без веры) и “заповедником для духа” (верой без
знания), где обе эти, противостоящие друг другу, формы восприятия мира считают
себя независимыми и самодостаточными, но где на самом деле с точки зрения
обеспечения нравственности ни одна из них не является работающей. Причём
интересно, что сколько-нибудь внятных оснований для противопоставления друг
другу “веры” и “знания” не найдено до сих пор (да и в принципе не может быть
найдено, поскольку оба понятия имеют одну и ту же, малоизученную в структурном
отношении, информационно-эмоциональную природу).
Но
слишком уж велика оказывается руководящая заинтересованность в сохранении и
укреплении такого противопоставления, чтобы так просто отказаться от него:
слишком большое количество небескорыстных интересов вовлечено сегодня в
практическую эксплуатацию “конфликта между верой и знанием”. Для нужд контроля,
например, слишком соблазнительна “вера без знания”, превращающая людей в
бездумно-послушную толпу конформистов, а для нужд конкуренции – “знание без
веры”, превращающее их в энергично-бессовестную “элиту профессионалов”.
И
уж подавно соблазнительна, с точки зрения повседневно-обывательского умения
жить, свобода выбора между “верой без
знания”, освящающей моральное право на невежество, и “знанием без веры”,
обосновывающим моральное право на бессовестность и безнравственность.
Как
это замечательно и удобно с точки зрения глобального управления! Для одних
лохов – “капкан”, для других – “заповедник”, для третьих – “свобода выбора”
между ними! А “теневые” хитрованы и там,
и там, и там – под маской наставников (“проповедников”, “мессий”, “гуру”,
“академиков”, “экспертов” и прочих “руководителей”).
В ПОИСКАХ ВЫХОДА
Есть
ли выход из этой межеумочной ситуации – из интеллектуальной ловушки между
“капканом” для духа и “заповедником” для духа?
Выход
обычно находится там же, где и вход. И мы найдём его, если зададимся
предварительным вопросом: почему эволюционно-историческая идея, в обличье
дарвиновской теории, возымела в своё время такое беспримерное влияние на умы,
несмотря на свои более чем сомнительные теоретические основания? Ведь в самом
деле: сформулированный Ч.Дарвиным принцип поступательного увеличения видового
разнообразия методом дивергентного расхождения видообразующих признаков – это
чисто механистический принцип развития от “низшего к высшему”, методологическая
несостоятельность которого прекрасно осознавалась и самим Ч.Дарвиным («Знаю, –
писал он, – что едва ли возможно определить ясно, что разумеется под более
высокой или более низкой организацией»; «Это область очень запутанного
вопроса»). Да и наиболее проницательные современники Ч.Дарвина сразу поняли,
что «дарвинизм не только и не столько биологическое, сколько философское
учение, купол на здании механистического материализма» (Н.Я.Данилевский), т.е.
– умозрительная конструкция.
Тем
не менее, именно эта умозрительная конструкция и легла в основу всех дальнейших
“осоциаленных” модификаций эволюционизма. А научная эклектика, порождённая
смешением умозрительной конструкции с эмпирическими фактами, на протяжении
более чем столетия покрывалась дымовой завесой “диалектических противоречий”.
А
ведь были в после-дарвиновской науке общебиологические теории (например,
номогенетические), удовлетворявшие критерию научности намного больше, чем
дарвиновская теория. Однако их влияние на общественное сознание оказалось
абсолютно несоизмеримо с влиянием на него теории естественного отбора. Почему?
Несомненно, по той лишь единственной причине, что дарвиновская теория впервые в
истории науки создала иллюзию законченного, самодостаточного, целиком и
полностью объяснённого научного взгляда на мир. То есть, она, в отличие от
“телеологических” и “виталистических” концепций биологической эволюции,
завершила собой очень давнюю в истории развития науки тенденцию высвобождения
человеческой мысли из ограничительных рамок, налагавшихся на неё “метафизикой”.
Потому-то
она и послужила “естественнонаучной основой” для материализма как
“научно-исторического” мировоззрения. Возникнув не как научное обобщение неких
неопровержимых эмпирических фактов, а как умозрительная философская
конструкция, она полностью удовлетворила некоторым тенденциозным умонастроениям
и запросам своего времени – тем умонастроениям и запросам, выразителем которых
объявил себя исторический материализм. А что это были за умонастроения и
запросы, показал сам оглушительный успех учения “исторического материализма”,
узаконившего именем науки все те формы “прогрессивного” человеческого
поведения, которые уже не считали себя связанными оглядкой на совесть, на
нравственность, на справедливость и вообще на “идеалы”, – для них достаточно
стало опоры на безрелигиозное знание, на формальное право, на “революционную
целесообразность” и вообще на “интересы”.
Конкретно
это выразил так называемый “основной вопрос философии” (об отношении сознания к
бытию), который раз и навсегда отказал сфере духа (включающей в себя идеалы
совести, справедливости и нравственности) в праве считаться смыслообразующим
стержнем жизни; он определил её как исторически преходящую, обусловленную
экономическими, классовыми и другими формами общественных отношений систему
ценностей, т.е. – как необязательное, вторичное, относительное явление.
В
этом смысле не будет преувеличением сказать, что исторический материализм – это
учение, впервые в истории человеческой мысли наукоподобно обосновавшее право
человека и общества на безнравственность.
Осознание
этой “чистой эмпирики” и должно послужить искомым выходом из ловушки между
“капканом” для духа и “заповедником” для духа. То есть, нужно сделать уже не
просто теоретические, но непосредственно практические выводы из эмпирического
обобщения, согласно которому
«материализм – это философское учение, которое было живым в конце XVII–
середине XIX века и которое в тех проявлениях, в каких оно выражается в
современной науке, является историческим пережитком» (Вернадский, выделено
авт.).
Мы должны понять, что враждующие друг с другом
крайности полузнания (или “идеализм”, или “материализм”; или “вера”, или
“наука” и т.п.) – это казуистическая ловушка (“или-или”), в которой истощается
духовно-нравственная энергия Человека, гасится его воля к социальному
творчеству и формируются модели антиобщественного поведения (будь-то
“бессильное бегство от мира” или творимый в нём насильственный произвол).
Если
поймём это, то сумеем выбраться из “капкана”. Но если выберемся из “капкана”,
то совершенно по-новому оценим и значение хранящегося в “заповеднике” наследия.
А, значит, обретём иммунитет и к манипулятивным технологиям, основанным на
принципе “разделяй и властвуй”.
К НОВОМУ СИНТЕЗУ
Бессмысленность
и вредность противопоставления друг другу “веры” и “знания” становятся сегодня
тем очевидней, чем яснее осознаётся зависимость нравственного поведения от
мировоззрения. Но поэтому и сами эти бессмысленность и вредность как бы
сигнализируют нам о назревшей общественной потребности в смене
мировоззренческой парадигмы. И есть подозрение, что в этой потребности находит
своё выражение наша последняя надежда на возрождение настоящей, а не
“пиаровской”, “политтехнологической” нравственности.
Смена
мировоззренческой парадигмы (т. е смена господствующих теорий о принципах
понимания и объяснения мира) предсказывалась на протяжении всего XX века,
причём сразу по многим направлениям мысли. Здесь имеют место и разочарование в
упрощённой, чисто условной схеме развития “от простого к сложному, от низшего к
высшему”, и несостоятельность биологической гипотезы о наследовании
приобретаемых признаков, и осознание того факта, что эволюционистское
представление о возникновении “живого из неживого” не адекватно реально
наблюдаемым процессам (а именно: принципу “все живое – от живого”), и идея
иерархического строения реальности, и несводимость информации к материи, и
загадочность “антропного принципа в космологии”, и новая, связанная с
мифологической семантикой фактология в истории духовной культуры, и
обнаруживаемая символическая природа языковых понятий, и те методологические
тупики, которые в герменевтике (науке об интерпретации текстов) носят название
“кругов в доказательствах”, и многое другое.
Была также высказана и косвенная догадка, что
в рамках новой мировоззренческой парадигмы найдёт свою “реабилитацию”
нравственная проблематика. Первым здесь оказался всё тот же Вернадский: «Если
подтвердится, что жизнь есть не планетное, а космическое явление – последствия
этого для биологических и гуманитарных концепций будут чрезвычайны». А вслед за
Вернадским на тот же момент указал создатель Общей теории систем Л. фон
Берталанфи. В частности, он писал: «Если реальность представляет собой иерархию
организованных целостностей, то и образ человека должен отличаться от его
образа в мире физических частиц, в котором случайные события выступают в
качестве последней и единственной “истины”. Мир символов, ценностей, социальных
и культурных сущностей в этом случае представляется гораздо более “реальным”, а
его встроенность в космический порядок окажется подходящим мостом между… наукой
и гуманитарным мироощущением, технологией и историей, естественными и
социальными науками или сторонами любой иной сформулированной по аналогичному
принципу антитезы».
В последней цитате выражена, по сути дела,
надежда на нарождающееся очеловечивание научного мировоззрения, надежда на то,
что наши традиционные представления о добре и зле, о совести и нравственности,
о должном и не должном – ничуть не менее реальны, чем физическая, материальная
действительность. Но если такая надежда и в самом деле оправдана – то, значит,
пора “думать о душе” не только в религиозном, но и в строго научном смысле.
Ведь
если мир – не то, чем он представлялся классической науке, то и мировая история
должна будет раскрыться нам как нечто гораздо более интересное и важное, нежели
“самоусложняющийся прогресс”. Если “культура” не сводима к борьбе людей за
выживание, то наши мысли, цели и идеалы могут оказаться в конечном счёте чем-то
намного бoльшим, нежели “функция высокоразвитой материи”. Если личность
изначально ориентирована на постижение своей соразмерности миру, если этой
ориентированностью задан вектор её движения в историческом времени – то
придётся кардинально пересмотреть наше сегодняшнее понимание “рациональности”. Если индивидуальное
человеческое бытие – это не изолированный отрезок времени между рождением и
смертью, а особым образом организованный “квант” в не имеющей начала и конца
структуре информационно-энергетических взаимодействий, то фатально обманется
каждый, делающий своё “Я” в этом мире наивысшей жизненной ценностью. И если
сами рождение и смерть – суть двери, через которые неуничтожимая информация о
нас переводится из одних своих потенциальных накопителей в другие, то не
исключено, что всё в этом мире имеет свой конечный смысл и оправдание, и что
быть в этой жизни нравственным и совестливым – выгодно для нас же самих.
То
есть, не исключено, что на абсолютно всё совершаемое в этой жизни имеется счёт,
и что поэтому столь обычное сегодня противопоставление друг другу веры и
знания, правды и права, идеалов и интересов – всего лишь досадная, исторически
преходящая издержка нашего нынешнего “научного” невежества.
ЧТО МЕШАЕТ
Смена
методологических предпосылок и критический пересмотр всего накопленного
историко-материалистической наукой теоретического багажа – процесс непростой и болезненный, он обещает
растянуться на целую эпоху. Тому есть объективные причины, главная из которых –
обычная научная инерция. Именно она заставляет многих учёных искать замену
вызывающе-механистическому объяснению эволюционно-исторического процесса на
путях разработки более замысловатых моделей самоорганизации (на путях, плодотворных применительно к уже существующим
системам, и неизменно дающих “сбой” применительно к моделям “происхождения”).
Но
одними лишь объективными факторами проблема не исчерпывается. Приходится, к
сожалению, признать, что у идеи “смены мировоззренческой парадигмы” имеется в
современном мире гораздо более влиятельный, чем научная инерция, враг, для
которого существующая материалистическая парадигма является главным
инструментом самооправдания, средством камуфляжа и орудием господства. Этот
враг – идеология поклонения “золотому тельцу”, идеология “набивания карманов
любой ценой”. И этот враг делает всё возможное, чтобы современный научный
процесс, особенно в сфере общественных наук, представлял собой не свободное
движение эмпирической научной мысли, а поставленное на конвейер производство
манипулятивных технологий, призванных законсервировать материалистическую
парадигму (см. хотя бы книгу Дж. Сороса «Открытое общество: реформируя
глобальный капитализм». М. 2001).
Иными
словами: смена мировоззренческой парадигмы затрагивает интересы далеко не одних
только учёных с их лично-профессиональными амбициями, корпоративными
установками, мировоззренческими убеждениями и политико-идеологическими
ориентациями. Она затрагивает также интересы и тех, более циничных, “дирижёров”
мировой политики, которые понимают, что историко-материалистическое
мировоззрение со всеми его претензиями на “диалектику” – это всего лишь
ступенька на пути к законченному экономикоцентризму: от предварительной
компрометации духовности (через объявление её “вторичной”, “надстроечной”, “небазисной”) к созданию “экономического человека”,
которому безразлично всё, что не имеет
“товарного статуса” и “меновой стоимости” (идёт ли речь о “Боге“, о “совести”,
о “национальном интересе” или о “государственном суверенитете”).
Уже
сейчас на роль очередных (вслед за историческим материализмом) ступенек,
ведущих к завершению экономикоцентрической тенденции, могут претендовать такие
отточенные инструменты этой идеологии, как бихевиоризм с его неприятием высших
смысловых ценностей, или экономическая теория чикагской школы с её фактическим
уравниванием “неприспособленных предприятий” и “неприспособленных народов”. А
всю ту фактологию, которая в указанные идеологические конструкции не
вписывается, «современной либеральной теории запрещено замечать» (А.С.Панарин),
подобно тому как в советские времена запрещено было сомневаться в истинности
историко-материалистического учения.
Почему
всё это делается, в общем-то понятно, – если учесть, что господствующее сегодня
материалистическое мировоззрение служит моральным оправданием сложившегося в
мире бессовестного и безнравственного глобального порядка (составной частью
которого является показная конкуренция капиталистического и социалистического,
но в обоих случаях материалистического, социальных строев). Отказываться в этих
условиях от материалистической парадигмы – означает ставить всё здание этого
порядка под угрозу нравственной ревизии. Как и наоборот: пока в сознании
миллионов сохраняет свою авторитетность материалистическая парадигма – неуязвим
и глобальный порядок, воплощённый в основанных на ней предпосылочных
установках, принципах и методиках обучения, в программах и технологиях
управления массовым сознанием, в огромном количестве зомбирующих формул и
языковых штампов, в поведенческих образцах и шаблонах.
Понятно и то, что выступать в таких условиях
против материалистической парадигмы означает фактически – ставить себя вне
обсуждаемости, вне легальной научной полемики, вне возможности быть услышанным.
Это особенно очевидно в связи с российскими условиями, где понятия “научный” и
“материалистический” стали синонимами, – потому что на протяжении многих
десятилетий советской истории сама возможность получения научной степени была
напрямую связана с “принесением клятвы
в верности материализму” (а именно так и нужно расценивать необходимость сдачи
входившего в “кандидатский минимум” экзамена по теории научного материализма).
Но разве не являлась такая “клятва”, даже и произносимая формально, обещанием
не думать самостоятельно о самых главных – предпосылочных основаниях
собственной научной работы? И разве не влияла формальность таких “обещаний” на
нравственную атмосферу общества?
И всё же смена мировоззренческой парадигмы
неизбежна. Более того: судя по ряду косвенных признаков, она станет
свершившимся фактом уже в самое ближайшее (по историческим масштабам) время. А
чем более упорное ей будет оказываться противодействие, тем с большей силой
заявит о себе назревающий интеллектуальный прорыв. Хотя и наивно надеяться на
то, что новая картина мира явится нам вся сразу в законченном, отточенном в
деталях виде, или на то, что она моментально и целиком овладеет общественным
сознанием.
Но вот в чём совершенно не стоит сомневаться,
так это в том, что тот, кто первым поставит под свой контроль энергию прорыва –
тот получит и неограниченный кредит доверия ко всем своим начинаниям в области
возрождения нравственных устоев общества. Потому что смена мировоззрения вовсе
не сводима к техническому моменту “информационной перезагрузки общества”. На
самом деле смена мировоззрения – это переломная точка истории, умелым
воздействием на которую запускается в работу небывалый по своему масштабу и
последствиям проект качественного обновления общества. А в этом проекте
впервые, может быть, перестанут выглядеть несбыточными и наши самые сокровенные мысли, и самые заветные
цели, и самые потаённые надежды.
Ведь «хотели как лучше, а получилось как
всегда» – это, вопреки широко распространённому мнению, сценарий не “на все
времена”, а только лишь на период господства нынешней, антинравственной
материалистической парадигмы.
МАЛЕНЬКИЙ ЛИКБЕЗ
Должны
ли мы спокойно ждать “пришествия” новой мировоззренческой парадигмы, которая
сама, наподобие пресловутого “рынка”, всё устроит по наилучшему –
духовно-нравственному – сценарию? Или же, в целях самосохранения, мы вправе
предпринять некие опережающие (хотя и могущие выглядеть “нетолерантными” и
“тоталитарными”) действия по нравственному оздоровлению общества?
Конечно,
мы не питаем иллюзий насчёт реального положения вещей и признаём, что
«нравственность, как и талант, даётся не каждому» (А.С.Пушкин). Но мы считаем
при этом, что преступно закрывать глаза на те отрицательные последствия,
которыми оборачивается для подавляющего большинства наших граждан отсутствие
нравственности у их меньшинства. А понимание разрушительности последствий
монопольного господства над общественным сознанием материалистической парадигмы
создаёт особое правовое пространство действий – пространство, в котором
единственно-адекватным текущему моменту “воспитательным инструментом”
управления обществом оказывается “идеология нравственности”.
Но
здесь необходим небольшой предварительный “ликбез”.
В
современном массовом сознании слово “идеология” ассоциируется, благодаря СМИ, с
чем-то сугубо “тоталитарным”. А поскольку современная Конституция РФ
составлялась людьми того же, довольно-таки невежественного, образа мыслей,
который определяет и общую направленность сегодняшних СМИ, то
“антитоталитарный” тезис о запрете на идеологию проник и в Конституцию РФ. То
есть, самый главный аргумент против введения в стране любой монопольной
идеологии, в том числе и идеологии нравственности, имеет своей опорой ту статью
Коституции, в которой сказано: «В Российской Федерации признаётся
идеологическое многообразие. Никакая идеология
не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной»
(раздел первый, глава 1, статья 13, пункты 1,2).
Мы
не случайно заостряем внимание на невежественом образе мыслей авторов указанной
конституционной статьи, – ведь именно этой статьёй создаётся тупиковая для
нормального развития страны ситуация, которую необходимо срочно разрешить.
Дело
в том, что, во-первых: по умолчанию у нас сегодня монопольно господствует
безнравственная, общественно-опасная идеология “обогащения любой ценой”, – что следует расценивать двояко: или как
демонстративное нарушение Конституции РФ, или как сигнал о необходимости замены
деструктивной для государства и общества
идеологии на созидательную.
Во-вторых:
в отношении категории “нравственности” указанная статья Конституции РФ не имеет
силы, потому что в другой статье Конституции РФ говорится: «Права и свободы
человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той
мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя,
нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения
обороны страны и безопасности государства» (раздел первый, глава 2, статья 55,
пункт 3). Иными словами: даже в сегодняшней редакции Конституции РФ
общественная значимость нравственности имеет более высокий статус, нежели общественная значимость прав и
свобод человека и гражданина. А поскольку идеология – это комплекс идей и
концепций, ориентированных на ценности, то и само существование нравственности
иначе как в форме воплощённой идеологии попросту невозможно.
В-третьих:
когда мы говорим об «идеологии нравственности», то нужно понимать, что сам
термин “идеология”– это всего лишь дань современной культурной традиции, для
которой кажется естественным называть всепроникающее духовное влияние
идеологией. Поэтому, если оставить в стороне склочное препирательство о словах,
то нужно будет признать, что речь идёт о возврате не столько к
“идеологизированному”, сколько к нормальному, т. е. признающему верховенство
духовных ценностей, обществу. В конце концов, можно говорить не об “идеологии
нравственности”, а о “сверхвласти нравственности”, – что опять-таки вписывается
в конституционные нормы (раздел перый, глава 1, статья 3, пункт 3), а также в
теорию государственности, различающую “идеологическую сверхвласть как
руководящий принцип” и “непосредственное управление как орудие претворения
руководящего принципа в жизнь” (см. нашу работу «Путь России к социальному
государству», глава 3).
В-четвёртых:
“идеологическое многообразие”, т.е. многообразие в сфере ценностей, ведёт не к
“свободе мнений”, а к окончательной “атомизации” и, соответственно, деградации
общества. То есть, пункт 1 статьи 13 Конституции РФ сформулирован без учёта
различия между многообразием в сфере мыслей и многообразием в сфере ценностей.
Многообразие второго рода, в отличие от многообразия первого – это фикция,
потому что здесь есть выбор только между ценностями и антиценностями (между
“добром” и “злом”, говоря языком религиозной традиции). И сохранить саму
возможность выбора между ценностями и антиценностями можно лишь, сознательно
утверждая ценности, – в противном случае мы остаёмся только с антиценностями,
когда фиктивное “идеологическое многообразие” оборачивается торжеством
“идеологического безобразия”.
Ещё
один невежественный аргумент против нравственности как государственной
идеологии формулируется так: нравственность невозможно насадить директивным
путём.
В
этом аргументе, помимо невежества, много также и лицемерия. Годы
псевдодемократии блестяще доказали, что с помощью средств массовой информации
(органов директивного управления сознанием через эмоции) можно очень эффективно
насаждать всё то, что способствует нравственному разложению и деградации
общества. А это значит, что с точно такой же эффективностью и с помощью точно
таких же средств можно насаждать в обществе и всё то, что нравственно укрепляет и оздоровляет его. Другое дело, что
настоящий расчёт здесь – не столько на средства массовой информации как
таковые, сколько на новые, основанные на принципе нравственности социальные
технологии, на педагогические системы, руководящим принципом которых является
идея примата нравственного образования над узко-профессиональным.
НРАВСТВЕННЫЙ ПРИНЦИП
Как
видим, вопрос об “идеологии нравственности” вполне решаем даже на чисто
правовом поле. А моральное право на защиту нравственности нам даёт взгляд на
проводимую сегодняшней российской властью политику как на курс, насаждающий и
легитимирующий под предлогом “деидеологизации” самую обычную “идеологию
агрессивной безнравственности”.
Но
поэтому и сидеть сложа руки в ожидании, когда смена мировоззренческой парадигмы
осуществится “сама собой” (по законам “самоорганизации”) – недопустимо.
Ленивым, как говорится, Бог не помогает. И если Божественный Принцип Любви
(«вожделеннейшая заповедь жизни», по П.А. Флоренскому) понимается как
максимально высокий, но абсолютно не формализуемый идеал общежития, то его
представление в виде “нравственного принципа” (“принципа нравственности”) как
меры непричинения вреда (ущерба) себе, окружающим и среде обитания – есть
операциональная минимизация идеала. А смысл минимизации – в том, что с её
помощью и на её основе неформализуемый идеал всеобщей любви можно
трансформировать в реальные, позволяющие улучшать общественную жизнь, социальные технологии.
Каким
образом?
Общественная
жизнь устроена так, что не причинять вред (ущерб) себе, окружающим и среде
обитания вообще можно только бездействуя. В реальности люди, осуществляя
свободу выбора (воли), вынуждены действовать. И, значит, вынуждены причинять
ущерб себе, окружающим и среде обитания. Но тогда вопрос заключается лишь в
том, как минимизировать этот ущерб (оценивать который куда легче, нежели
выгоду). А кто может оценить меру ущерба? Очевидно, что только другие люди:
«Судите по делам их» – что может быть проще?
Как
известно, «глас Народа – глас Божий», и мы утверждаем: голос тысяч
квалифицированных людей, рассматривающих все общественные проблемы с позиций
нравственного принципа, действительно способен приближать нас к гармонии
материального и духовного, к балансу прав и обязанностей. Не прислушиваться к
этому голосу никакая земная власть просто не сможет!
Проблема
лишь в том, чтобы сорганизовать множество слабых разрозненных голосов в единый
мощный голос. А эта проблема решаема на путях использования конкретных информационных
и управленческих технологий, способных вовлекать в дискурс (по всем важнейшим
вопросам жизнедеятельности) десятки и сотни тысяч высококвалифицированных и
нравственных людей, оказавшихся сегодня за бортом принятия общественно-значимых
решений.
Закономерным
производным такого дискурса и должно явиться становление идеологической
сверхвласти нравственности.
СВЕРХВЛАСТЬ НРАВСТВЕННОСТИ
Нравственность
– это общее выражение тех свойств человеческой природы, которые выполняют
функцию регулятора отношений между членами общества независимо от социального,
национального, конфессионального и других факторов. Это особый настрой мышления
и поведения, позволяющий не наносить ущерб себе, окружающим, среде обитания.
Если
этот настрой станет в обществе преобладающим, то можно будет говорить о
сверхвласти нравственности.
Сверхвласть
нравственности – это идеологическая альтернатива сверхвласти денег. В той мере,
в какой последняя является в сегодняшнем мире господствующей, она формирует в
массовом сознании адекватные себе понятия, суждения и оценки, а также отношение
к ним как к единственно-правильным и единственно-возможным. В свою очередь, на
основе этих понятий, суждений и оценок задаются некие “универсальные” стандарты
поведения, “непогрешимые” оценочные критерии и не подлежащие обсуждению и
критике международные правовые нормы, служащие в дальнейшем инструментами
манипулирования массовым сознанием, компрометирования неугодных лидеров и
режимов, “продавливания” нужных политических решений. А в результате сверхвласть
денег, оказывающая одновременно и формальное покровительство бессильным (а
потому безвредным для неё) религиозным институтам, становится условием и
предпосылкой формирования в головах управляемых мировоззренческого хаоса (“каши
в головах”).
Задача
же сверхвласти нравственности – разрушить иллюзию “единственной правильности” и
“единственной возможности” ключевых постулатов идеологической сверхвласти
денег, а также подготовить, в преддверии смены мировоззренческой парадигмы, формирование альтернативной системы взглядов
на место, роль и назначение человека и общества в мире. То есть, задача
сверхвласти нравственности – очистить сознание управляемых от насаждаемого
сверхвластью денег мировоззренческого хаоса – от “каши в головах”.
Вот
несколько конкретных примеров того, что именно сверхвласть нравственности
способна противопоставить сверхвласти денег:
· С точки зрения сверхвласти денег,
высшей в мире ценностью является любая (абстрактная, рассматриваемая “вообще”)
жизнь человека. С точки же зрения сверхвласти нравственности, высшей в мире
ценностью является нравственное качество жизни
человека. А провозглашение человеческой жизни высшей в мире ценностью,
без учёта соответствия реального
поведения конкретного человека критериям и требованиям нравственности, является
общественно-опасным проявлением безответственности.
· С точки зрения сверхвласти денег,
обеспечение высшей ценности – человеческой жизни – достигается соблюдением прав
и свобод личности. С точки же зрения сверхвласти нравственности, пропаганда
идеи “прав и свобод личности” в отрыве от идеи “ответственности и обязанностей
личности перед обществом” является манипулятивной технологией, направленной на
скрытый подрыв нравственных устоев общества.
· С точки зрения сверхвласти денег,
высшая форма государственно-общественного устройства – это демократия с её
разделением властей. С точки же зрения сверхвласти нравственности, демократия
без нравственности – пустой звук, внешне-благообразный камуфляж для скрытого
осуществления сверхвласти денег.
· С точки зрения сверхвласти денег,
подчинённость государств и обществ некой монопольной идеологии – это признак их
“тоталитарности”, чему должна противостоять “деидеологизация” государств и
обществ. С точки же зрения сверхвласти нравственности, единственным следствием
“деидеологизации” государств и обществ оказывается их подчинённость (по
умолчанию) монопольной сверхвласти денег.
И
так далее.
Уже из приведённых примеров видно, что реальная
политика, основанная на идеологии “сверхвласти денег”, неотделима от двойных
стандартов: провозглашается одно, а по умолчанию осуществляется другое. Но
тогда становится понятно, почему реальное управление в государствах и
обществах, руководимых сверхвластью денег, всегда основано на тех или иных
технологиях манипуирования массовым сознанием, и почему конечным результатом
такого управления всегда оказывается нечто диаметрально противоположное
ожидавшемуся. Возложили, скажем, надежды на всемогущую “невидимую руку рынка”,
и получили полную потерю управления страной. Провозгласили главенство
“правового самосознания”, и получили беспредел под “крышеванием” закона,
массовое “кидалово” людей по всем правилам юриспруденции. Понадеялись на
“общечеловеческие ценности”, и получили разгул слепых инстинктов, звериного
эгоизма, чисто животной борьбы за существование. Поверили в абстрактную
“свободу”, и получили небывалый расцвет анархии, уголовщины и казнокрадства.
Соблазнились “свободой слова”, и получили полную свободу от смысла слова.
Всем
таким манипуляциям массовым сознанием и должна противостоять сверхвласть
нравственности, формирующая альтернативную систему понятий. Возьмём, к примеру,
понятия “добра” и “зла”. Вчера нам внушали, что коммунизм – это “добро”, а
капитализм – “зло”; сегодня внушают нечто диаметрально противоположное, а завтра
снова всё переиграют. И общество, воспитанное в системе отработки условных рефлексов на слова, всё это, как
всегда, “съест”, – потому что привыкло доверять материалистической парадигме,
исходящей из идеи относительности “добра” и “зла”. Иную же точку зрения на
“добро” и “зло” даёт альтернативная, коренящаяся в не-материалистической
традиции, парадигма. Согласно ей, “зло” в его отношении к “добру” понимается
как отчуждённость от прежнего всеединства (неоплатонизм), как отсутствие
полноты свойственных нам благ, как недостаток добра (Дионисий Ареопагит), как
“зажмуренность” в сравнении с открытым взглядом на мир (православная формула).
То есть, общим знаменателем иной точки
зрения может считаться взгляд на “добро”
как на полноту представлений о мире, а на “зло” – как на их
“урезанность”, – что полностью соответствует нашему взгляду на проблему (см.
гл. 8).
Или
возьмём идею “личностного начала”, которое якобы на Западе всегда процветало, а
в России всегда подавлялось. На самом деле под “личностным началом” здесь
понимается гипертрофированное “Я”, противопоставляющее себя “Не Я”. А такое “Я”
и на самoм Западе появилось, по историческим меркам, сравнительно недавно – в
процессе становления капиталистических отношений. И явилось оно выражением не
“личностного начала”, а обыкновенного “эгоистического индивидуализма”. Не
различать же “личностное начало” и “эгоистический индивидуализм” – значит не
понимать, что существует не только “Я”, противопоставляющее себя “Не Я”, но и
“Я”, вполне сознательно считающее себя частью “Не Я”.
Или
возьмём идею, согласно которой справедливое общество можно выстроить лишь на
основе “правильного” соотношения производительных сил и производственных
отношений. – Кому, как не нам, “споткнувшимся” на паразитизме собственной
элиты, дано право высмеять эту материалистическую иллюзию.
В
свете “сверхвласти нравственности” совершенно по-новому прочитываются и любые
сиюминутные вопросы текущей общественной жизни. Что такое, например, “русская
идея”? Да не более чем “идея нравственности”, в сферу компетенции которой
входит всё: и проблемы русской демографии, и проблемы конституционной
бесправности русского народа, и проблемы, связанные с пропагандой русофобии в
СМИ. Или: что такое “социализм”? Да не более чем совмещение личных интересов с общественными
– совмещение, возможное лишь на нравственной основе. Или: что такое
“национализм”? Да не более чем ответственность за нравственное состояние своего
народа.
Наконец,
последнее, что нужно сказать о понятии “идеологической сверхвласти”.
В
ХХ веке мы неоднократно наблюдали проявление в общественной жизни этого
феномена. Один из таких примеров даёт изначально бесчеловечная идеология
национал-социализма – идеология разделения людей на “полноценных” и
“неполноценных”, идеология, трагически отозвавшаяся в миллионах человеческих
судеб минувшего столетия. Другой пример мы имеем в идеологии, диаметрально
противоположной по заявленным идеалам первой – в идеологии построения “светлого
коммунистического будущего”. По степени своей судьбоносности эта идеология, при
всей ущербности её теоретического обеспечения и при всех трагических издержках
её практического воплощения в жизнь, тоже имела очевидные признаки
идеологической сверхвласти, способной управлять миллионами человеческих судеб.
Наконец, сегодня мы наблюдаем повсеместное торжество идеологии либерализма –
идеологии свободы от нравственного поведения, от моральных обязательств, от
ответственности и обязательств перед людьми: идеологии безграничной свободы во
имя личного обогащения любой ценой. Несомненно, что и в этом третьем случае
перед нами – очередная идеологическая сверхвласть, имеющая своей функцией изощрённое и жестокое
управление миллионами человеческих судеб. И жертв на совести этой третьей
сверхвласти ничуть не меньше, чем на совести первых двух.
Подлинно
научное изучение феномена идеологической сверхвласти – впереди. Но уже сейчас
ясно, что перед нами – проявление каких-то глубинных законов ноосферы: вне
периодически вспыхивающей пассионарности народов, вне стихийного перебора форм
духовного бытия, вплоть до диаметрально-противоположных, взаимно исключающих
друг друга вариантов этих форм, нет и не
может быть самой человеческой истории.
Но ясно и то, что стихийный перебор вариантов
слишком дорого нам обходится. И если справедлива научная гипотеза, согласно
которой суть глобального исторического процесса неотделима от перевода
бессознательных форм человеческого бытия в его осознанные формы (чем и
обусловливается историческая изменчивость коллективных представлений о мире),
то мы, действительно, встаём перед насущной проблемой научного постижения языка
традиционных ценностей.
А
это и означает признание той эмпирической очевидности, что на данном витке
нашего исторического бытия НИКАКОЙ АЛЬТЕРНАТИВЫ ИДЕОЛОГИИ «СВЕРХВЛАСТИ
НРАВСТВЕННОСТИ» У НАС НЕТ И НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!
Комментариев нет:
Отправить комментарий