Сергей ГОРЮНКОВ
ЗАГАДКА СНА ОСТАЁТСЯ
Итак, “царевна” проснулась, – иначе Александр Сергеевич не
смог бы не только написать «Сказку о мёртвой царевне и о семи богатырях», но
и вообще появиться на свет (как поэт,
разумеется). Но вот парадокс: не прошло и 20 лет после публикации Сказки, и
Ф.И.Тютчев пишет в одном из своих писем к Э.Ф.Тютчевой: «…жизнь народная, жизнь
историческая ещё не проснулась в массах населения. Она ожидает своего часа…». А
ещё раньше он обращается к теме “русского сна” в своих стихах: «Ужасный сон
отяготел над нами…»; «Проснись – теперь иль никогда…» (второе – из
стихотворения «Ты долго ль будешь за туманом скрываться, русская звезда…»).
Что это: перепев пушкинского же, но более раннего «Россия
вспрянет ото сна»? Или “царевна” заснула снова? Трудно сказать. Очевидно лишь
одно: начиная с Пушкина, образ “спящего народа” буквально преследует русскую
художественную мысль. Причём у различных авторов этот образ окрашивается в
самые разные эмоциональные тона и облекается в самые разные смысловые
контексты. «Ты проснёшся ль, исполненный сил?» – в этом некрасовском вопросе
уже нет и в помине пушкинского жизнеутверждающего оптимизма. А вот блоковский
настрой диаметрально противоположен некрасовскому: «Ты и во сне необычайна…». И
совершенно иначе – как бы “изнутри” – высвечивается та же мысль у Н.Рубцова: «Я
буду скакать по холмам задремавшей отчизны…». Соответственно – у Ю.Кузнецова:
«Качнёт потомок буйной
головою,
Подымет очи – дерево
растёт!
Чтоб не мешало,
выдернет с горою,
За море кинет – и
опять уснёт».
У известного богослова Г.Флоровского читаем: «В истории
русской мысли много загадочного и непонятного. И прежде всего, – что означает
это вековое, слишком долгое и затяжное молчание? Как объяснить это позднее и
запоздалое пробуждение русской мысли?» (Флоровский, с.2). Тут подразумевается
по крайней мере, что Россия всё же окончательно проснулась. Но вот проходит ещё
несколько десятилетий, и художник И.Глазунов создаёт призывное полотно «Россия,
хватит спать!». А сегодня (май 2006 г.) я, житель Санкт-Петербурга, сам
ежедневно прохожу мимо нацарапанного мелом на стене соседнего дома лозунга:
«Россия, проснись!».
Ясно, что всё это как-то связано с той проблемой, которую
впервые в истории нашей культуры сформулировал А.С.Пушкин: с проблемой
специфики русской коллективной ментальности. Напомню суть проблемы в её
пушкинской трактовке: «Россия никогда ничего не имела общего с остальною
Европою… История её требует другой мысли, другой формулы» (из журнальной статьи
«Об “Истории русского народа” Полевого»).
Нужно признать, что пушкинский взгляд на специфику русского
национального характера как на нечто
исключительное и самобытное почти никем сегодня не разделяется. Хотя сам факт
существования специфики, главным образом со знаком минус, признаётся. Но тем
необходимей для нас рациональное осмысление этой специфики, – потому что
отрицание ценности русского культурно-исторического пути достигло сегодня
своего пика. Если одни – те, кто болеет и переживает за Россию – пытаются её
разбудить, то другие, настроенные к России по-смердяковски или откровенно
по-вражески, видят в её спящести доказательство её исторической никчёмности, её
изначальной ущербности и неполноценности, её неспособности вписаться в
общецивилизационный контекст. Если для одних нынешнее состояние России – это
источник внутренней душевной боли, то для других – всего лишь повод для
выражения удовлетворённой ненависти.
В 90-е гг. агрессивная русофобия вышла из домашних кухонь и
стала выражать себя публично. Хорошо помню, как известный лингвист, академик
В.В.Иванов, коснувшись в своём телевыступлении русской истории, сравнил её с
кровью и грязью (он с видимым наслаждением и презрением повторил эти слова:
“кровь и грязь”). Тем самым он выразил господствующий в сегодняшней образованной
среде взгляд на русскую историю и культуру, выразил преобладающую тенденцию
отношения к ним.
Чтобы не быть голословным, приведу небольшую подборку фактов
(“срез мнений”), дающую представление о тенденции:
Газета «Комсомольская правда», 15 июня 1993 г. Писатель
В.Аксёнов говорит о России: «Да чёрт с ней, под жопу ногой, эту Россию!».
Май 1994 г., телевизионная передача «Артгалерея». На одну из
передач доставляют свинью, и ведущий г. Кулик объявляет: «Эта свинья являет
собой образ России. Её невозможно воспитать, а нужно поступить следующим
образом». Далее свинью моют, закалывают, расчленяют на куски и раздают эти
кровавые куски участникам “культурной” передачи.
19 мая 1998 г., телеканал “Россия”. Выступает кинорежиссёр
А.Герман. Он говорит: «Мне кажется, что в нашей русской истории есть какие-то
болезнетворные микробы», и далее приводит примеры, что нигде в стране русские
не работают. Т.е., по его мысли, “болезнетворные микробы русской истории” – это
сам русский народ.
30 июля 1999 г., ТРК “Петербург”, программа “Событие”.
Говорит академик В.Свирский: «Русская идея – ничего не делать, но жить хорошо,
как в Японии».
“Настоящий мужской журнал” «Медведь», сентябрь 1999 г.
Популярный артист В.Гаркалин даёт интервью: «Я вообще не знал, что это такое –
патриотизм. Для меня это … мерзкое понятие…как можно любить историю русской
государственности – за кровопролития, за ту политику, какую каждый царь
проводил и проводит с настойчивостью идиота?... нужно, наверное, быть
нечеловеком, чтобы любить что-то такое. Это как любить сатану».
1 февраля 2003 г. СПб, радио. Беседа политологов о
парламентской борьбе в ЗАКСе. Профессор В.В.Крамник: «Наша культура – культура
всего плохого, что у нас есть».
Газета «Новый Петербургъ» от 27 ноября 2003 г. цитирует
И.Хакамаду: «Те, кто использует слово “русский” в этническом смысле, должны
сидеть в тюрьме».
17 ноября 2005 г., СПб., радио. Утренняя развлекательная
передача на тему “Знаете ли вы?” Задаётся вопрос: когда появилась первая
тарелка? Ответ: в неолите. В античности у каждого уже была своя тарелка. А на
Руси первая тарелка появилась во времена Лжедимитрия. До этого на пирах перед
каждым клали краюху хлеба, на неё клали кусок мяса, который съедался, а
пропитанный соусом хлеб отдавался собакам или нищим.
21 мая 2006 г., телепередача В.Познера «Времена», выступает
кинорежиссёр А.Смирнов: «Цинизм и непорядочность внутренне присущи русскому
человеку изначально».
5 июня 2006 г., телеканал «Культура». За круглым столом
российская либеральная интеллигенция (А.Михалков-Кончаловский, М.Ясин, И.Чубайс
и др.) обсуждает вопрос, что делать с русской коллективной ментальностью. Общая
тональность предлагаемых рецептов: русский народ нужно спасать от него самого.
И так далее, не хочется продолжать. Примеров полного и
категорического отрицания смысла существования русской истории, русской
культуры и самого русского народа – тьма. Причём в ход идёт всё: честная
глупость, агрессивное невежество, наглая ложь, злорадное издевательство,
хладнокровная манипуляция сознанием. И всем этим негативом вот уже на
протяжении полуторадесятилетия переполнены газеты, радио, телевидение. На этой
“аксиоматике” выросли поколения, научившиеся стесняться быть русскими.
Вот робкая попытка протеста против негатива – «Литературная
газета» №6 [5960], 11-17 февраля 2004 г., статья А.Ципко «Газпром против
Русского Собора»: «НТВ глумилось и продолжает глумиться над всем русским. И
прежде всего руководители “Газпрома”, финансирующие пропаганду русофобии, несут
за это моральную и политическую ответственность. Развращённые вседозволенностью
нашей … не столько демократической, сколько антирусской революции, таланты
НТВ продолжают “оттягиваться”, не
отдавая себе отчёта, что их русофобия взращивает грозди гнева, грозного гнева… Русофобия
так же опасна и вредна, как и антисемитизм, и нынешние так называемые
антикавказские настроения…».
Эмоции Ципко – это “бунт на коленях”. Гораздо грустнее, что,
даже стоя на коленях, бунтуют всё реже. Вот газета «Советская Россия», № 151
[11740], 24.12.1998 г.; в ней – беседа профессора Литературного института им.
А.М.Горького Михаила Лобанова с корреспондентом газеты Виктором Кожемяко:
«В.К. Я обратил
внимание, что, анализируя в этой своей книге (“Россия в обвале” – С.Г.)
недостатки нашего русского национального характера, Солженицын приходит к
весьма пессимистическому, едва ли не безысходному для России и русских взгляду.
Отсюда и заголовок целого раздела: “Быть ли нам, русским?” Отсюда, я бы сказал,
и главный общий настрой наш. Панихидный настрой.
М.Л. Вопрос о некоторых слабостях нашего национального
характера – это мучительный, даже трагический для нас, русских, вопрос. И в
самом деле, мы со своей православной “всечеловеческой отзывчивостью” оказались
совершенно незащищёнными перед миром, исповедующим религию насилия, золотого тельца…
Было в “советской империи” то, что удерживало это мировое насилие, чего не
хочет в упор видеть до сих пор Солженицын. Но для нас важны и его сомнения
насчёт национального характера и духовного уклада русского народа, которые как
бы ещё резче увидены им после
двадцатилетнего пребывания в Америке. И можно понять постоянное его
заступничество за старообрядчество – оно представляется ему силой более
активной, чем нынешнее православие. Историк Иван Забелин приводит слова одного
средневекового русского человека: “Если ты раб на земле, то останешься таким же
рабом и там, в мире ином…”».
Здесь уже налицо внутреннее согласие с той, давно
“продавливаемой” идеей, что русский народ – раб по духу. Значит – всё,
приехали: “поезд дальше не идёт”. Пора собирать манатки и освобождать
историческое место для других, более достойных народов. Или же пора начинать
по-настоящему разбираться, кто мы такие и стоит ли нам продолжать своё
существование как народу – как историческому носителю определённой ценностной
традиции.
Сначала – констатация факта: нынешнее состояние русского
народа, действительно, удручает. Деморализация, раскультуренность, утрата
общественного инстинкта и сознания своей национальной идентичности (в его
достойных формах) достигли уровня, прежде небывалого. Так что в каком-то смысле
вышеприведённые высказывания в адрес русского народа можно даже признать
небеспочвенными. Но – именно “в каком-то” смысле, т.е. в таком, который надо
ещё определить. Ведь одно дело – негативная характеристика народа как претендующая
на определение его сущностной специфики, и совсем другое дело – качественное
состояние народа как исторически возникшее, как результат определённых
исторических причин. Причины эти надо знать, – чтобы иметь право рассуждать о
сущностной специфике.
Например: многое из того, что позволяет сегодня говорить о
русском народе как о “раскультуренном”, объясняется тем, что последние
полтораста лет он жил в условиях процесса раскрестьянивания – в условиях
процесса, начатого реформой 1861 г. (освобождение от крепостной зависимости) и
завершённого на памяти современного взрослого населения страны (уничтожение
“неперспективных” деревень Нечерноземья). В начале этого процесса подавляющее
большинство русского населения России составляло крестьянство; в конце процесса
крестьянство уже – в подавляющем меньшинстве. А что это означает с точки зрения
культуры? Это означает, что народ, тысячелетиями существовавший в рамках
традициональной культуры, оказался вырван, исторгнут из неё, вброшен в чужую
для него, люмпенскую среду городских низов. В истории любого народа подобный
процесс – трагедия, сопровождающаяся издержками иногда чудовищными (скажем,
Германия, в которой раскрестьянивание совпало с событиями средневековой
Реформации, потеряла в то время до двух третей своего населения). В нашей
стране пик раскрестьянивания пришёлся на советский период русской истории с его
индустриализацией и великими стройками, с его гонениями на “буржуазную”
культуру и подрывом традиционного начала в общественных отношениях, с его
неустойчивым, хрупким бытом и страшным кровопусканием Великой Отечественной
войны. Чего ж удивляться, что народ, оторванный от прежней, крестьянской
культуры и не успевший по большей своей части вписаться в другую, городскую, до
сих пор не вполне отвечает стандартам культуры других, с более благополучной
судьбой, народов? Надо удивляться, что он вообще ещё жив.
Или такой пример. Культурный погром, который испытал русский
народ в первое десятилетие советского периода своей истории и последствия
которого испытывает на себе до сих пор,
имел своим оправданием его характеристику как “угнетателя” всех
остальных народов имперской России. Если характеристика верна, то, значит, она
отражает сущностную негативную специфику “угнетателя”. Но верна ли она? Вот
выдержка из очень обстоятельного аналитического исследования: «Начнём с того,
что в Российской империи русский народ, фактический её создатель, не имел
преимуществ перед другими российскими народами. Более того, подавляющее
большинство российских народов не знало крепостного права вообще, а русский
народ не только знал, но был освобождён от него в последнюю очередь. Немцы,
поляки, греки, крещёные татары и крещёные евреи владели крепостными русскими
людьми, а русские помещики не владели по крепостному праву ни немцами, ни поляками,
ни татарами, ни евреями, ни кем-либо ещё, кроме своих же единокровных. Уже
одного этого факта достаточно, чтобы понять приниженное положение русского
народа в его собственной стране…» (Шиманов, с. 143-144).
«Наши немногие
действительно русские публицисты, ведшие оборонительную войну в защиту русского
народа и клеветнически обозванные за это шовинистами, подметили в конце XIX
века и начале XX вот какое интересное обстоятельство: наше российское
правительство, как и позднейшее советское, проводило свою внутреннюю политику в
ущерб русскому народу. “У нас вошло в какую-то привычку, – писал М.А.Миропиев,
– отдавать предпочтение интересам окраин перед интересами центра… Таких окраин,
живущих за счёт центра, у нас несколько: Кавказ, Туркестан, Закаспийская
область и др. Это вопреки всем западноевропейским народам, которые стремятся
обогатиться за счёт своих колоний … – это какая-то особая у нас
благотворительность на окраины … Эти окраинные дефициты влекут за собою
громадное государственное зло: экономическое оскудение и даже по местам
вырождение нашего центра, наших внутренних губерний Европейской России…
Политика предпочтения окраин центру ведёт нас к государственному разложению…”…
Ещё раньше Миропиева о том же писал В.В.Розанов: “Ничего нет
более поразительного, как впечатление, переживаемое невольно всяким, кто из
центральной России приезжает на окраину: кажется, из старого, запущенного,
дичающего сада он въезжает в тщательно возделанную, заботливо взращиваемую
всеми средствами науки и техники оранжерею. Калужская, Тульская, Рязанская,
Костромская губернии – и вся эта центральная Русь напоминает какое-то
заброшенное старьё, какой-то старый чулан со всяким историческим хламом,
отупевшие обыватели которого живут и могут жить без всякого света, почти без воздуха…
Можно подумать, что “империя” перестаёт быть русской; что не центр подчинил
себе окраины, разросся до теперешних границ, но, напротив, окраины срастаются
между собою, захлёстывая, заливая собою центр, подчиняя его нужды господству
своих нужд, его вкусы, позывы, взгляды – своим взглядам, позывам, вкусам» (там же, с. 158-159).
Как видим, попытки представить русский народ “угнетателем”
несостоятельны. Но, может быть, на негативную национальную специфику указывает
другое, противоположное “угнетательству” свойство русского народа – его
перманентная способность оказываться в
роли “жертвы” чужой политики, чужих интриг, чужих геополитических замыслов?
На первый взгляд, это действительно так, на что опять-таки
указывает Розанов: «“На Руси русскому теснее, чем каждому инородцу или
иноверцу… Везде на Руси производитель – русский, но скупщик – нерусский, и
скупщик оставляет русскому производителю 20 процентов сработанной им работы…
Судятся русские, но в 80 процентах его судят и особенно защищают перед судом лица
с нерусскими именами. Везде русское население представляет собою тёмную глыбу,
барахтающуюся и бессильную в чужих тенетах… Везде русский отталкивается от
дела, труда, должности, от заработка, капитала, первенствующего положения и
даже вторых ролей в профессии, производстве, торговле … Везде он мало-помалу
нисходит к роли “прислуги” и “раба”… Будущая роль “приказчика” и “мальчика на посылках”, в своём же
государстве, в своей же родной земле, невольно вырисовывается для русских…”»
(там же, с. 163).
Шиманов комментирует: «И вот, при таком-то состоянии
русского народа, словно в насмешку над ним, начинают звучать деланно негодующие
слова о русификаторской политике властей, о разгуле в стране ВЕЛИКОДЕРЖАВНОГО
РУССКОГО ШОВИНИЗМА. Это было придумано по-бандитски великолепно! Любая жалоба
на угнетённое положение русского народа рассматривалась теперь как проявление
“зоологического” русского национализма. Почему именно русский национализм был
“зоологическим”, а не польский или еврейский, спрашивать не разрешалось. Кто
спрашивал – заносился в чёрные списки. Не хочешь в чёрный список – молчи или
подвывай врагам русского народа. За подвывание получишь звание прогрессивного
человека. Заикнуться о том, что такая практика несправедлива, было нельзя,
потому что судьями были как раз те, кто эту практику организовал. Это было уже
начало ГУЛАГа, его проклюнувшийся росток. Это была прелюдия к предстоящему, ещё
небывалому по своим размерам РУССКОМУ ПОГРОМУ…
Слова о “великодержавном русском шивинизме” нужны были
подлинным господам положения не только для маскировки их господства, но и в
качестве ПРЕДЛОГА для предстоящего геноцида русского народа. Опираясь на этот
миф, … можно было оправдать в дальнейшем уже на официальном уровне политику
открытого ущемления великорусского народа, которая и была осуществлена, как
известно, в годы Советской власти. Так, например, один из идеологов русского
погрома, Н.И.Бухарин, писал: “…Мы в качестве бывшей великодержавной нации
должны… поставить себя в неравное положение в смысле ещё больших уступок
национальным течениям. Только при такой политике… когда мы себя искусственно
поставим в положение более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы
сможем купить себе настоящее доверие прежде угнетённых наций”…
Эта политика систематической дискриминации и разрушения
русского народа, прикрываемая такими вот, как у Бухарина, или подобными
предлогами, выразилась в том, что русское национальное сознание было поставлено
фактически вне закона, и тем самым уничтожалась духовная основа самого бытия русского
народа; великорусскому народу, единственному из всех народов СССР, было
отказано в праве на национальную государственность, то есть в инструменте
защиты его законных национальных интересов; формирование союзного бюджета шло
за счёт главным образом РСФСР; … Эта
политика привела к тому, что ныне великорусский народ не только вырождается
биологически, но и вымирает количественно. Знаменательно, что показатели
переписи 1979 года были засекречены, а показатели переписи 1989 года почти не
обсуждались» (там же, с. 163-164).
О том же – в новейшем труде А.Панарина «Народ без элиты»:
«…в советском пространстве… действовало нигде в мире не предусмотренное
правило…: больше ресурсов, льгот и преференций роста получают те республики
(регионы), которые временно отстали и находятся в более трудном положении.
Национальные республики бывшего СССР в самом деле получали больше инвестиций и
другой помощи союзного Центра, чем РСФСР» (Панарин, с.173-174).
Но если Россия – это “вечная жертва”, то чем это лучше
“вечного угнетателя”? Получается, что русские опять виноваты: если не как
угнетатели, то как недотёпы, – раз позволяют так обращаться с собой. В конце
концов, мир не богадельня, и слабым в нём не место.
Вроде бы всё правильно; но факты свидетельствуют, что и на
роль “вечной жертвы” Россия тоже не годится. Дело в том, что способность
русского народа оказываться в роли жертвы чужой политики, чужих интриг, чужих
геополитических замыслов проявляется не как хронически-постоянная, а как строго
периодическая. То есть, “жертвой” народ становится лишь на время, по истечении
которого он, как ванька-встанька, начинает обнаруживать уже не слабые, а,
наоборот, победительные качества своего национального характера. Например:
средневековая русская история начинается с ордынского ига, а заканчивается
воздвижением сильного Московского царства; имперская история начинается с
полного духовного подчинения русского образованного общества европеизму, а
заканчивается блестящим и самобытным в
культурном отношении XIX веком; советский период начинается, можно сказать, с
нуля, с руин, а заканчивается победой в самой страшной в мировой истории войне,
строительством второй по политическому влиянию державы мира и выходом в
космос.
В этом смысле Россия выступает как бы в роли источника постоянных
“моральных травм” для Запада. В первый раз такая “травма” была нанесена ему на
исходе средних веков: «Изумлённая Европа, – писал К.Маркс, – в начале княжества
Ивана III едва ли даже подозревавшая о существовании Московии, зажатой между
литовцами и татарами, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на
восточных своих окраинах, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала,
впервые услышал высокомерную речь московита» (История дипломатии, с.197). Во
второй раз “травма” была нанесена Европе Петром I, который «на два с половиной
столетия избавил мир от попадания в полную зависимость от Запада, научив его
противостоять западной агрессии её же собственным оружием» (Тойнби, с. 439; см.
также у В.В.Кожинова: «Запад, начиная с конца XV века, за сравнительно недолгое
время и даже без особо напряжённых усилий… подчинивший все континенты…, вместе
с тем, несмотря на многочисленные мощные вторжения в нашу страну…, не смог её
покорить, хотя её не отделяют от Запада ни океан или хотя бы море, ни горные
хребты. В этом уместно усматривать первопричину присущей Западу русофобии в
буквальном значении сего слова, т.е. страха перед Россией. – Кожинов, 2000, с. 16). А в третий раз «СССР навсегда
“травмировал” Запад тем, что сломал “нормальную” логику земной истории,
согласно которой сильным и развитым полагалось господствовать, безнаказанно
угнетая слабых и “неразвитых”. Все неистовства современной либеральной
пропаганды против “советского империализма” и “русского мессианизма”, вся
нынешняя профилактическая работа новых хозяев мира по искоренению самих корней
такого поведения России в мире несут на себе печать этой травмы – оскорблённого
самолюбия наглых, которым “положено”» (Панарин, с. 342).
Как видим, “цикличность” русской истории, состоящая из
чередующихся взлётов и падений России – это тоже факт, от которого никуда не
деться. Но скептик и на это возразит: все такие “циклы” – это не более чем
конвульсии народа, не умеющего равномерно работать и вынужденного поэтому время
от времени догонять авральными методами народы, ушедшие в своём развитии
вперёд. Так что если и есть какая-то особая специфика русского
культурно-исторического пути, то лишь как стадиально-историческая специфика –
как специфика вечно отстающего. И Россия
в этом смысле – всего лишь особая модификация “Спящего” в том его
традиционалистском понимании, которого придерживался, например, А. Дж. Тойнби
(Тойнби, с. 324-325, 399, 552; см. также с. 107, 308).
И здесь, кажется, крыть нечем, потому что теория
исторического прогресса – это основа основ современного научного мышления. А
“неисторичность”, то есть неумение вписаться в прогресс, поставлена в вину не
только русскому, но и всему славянскому племени уже при самом зарождении теории
исторического материализма. Как сказано в труде «Россия и русские в мировой
истории», «Энгельс полагал славян народами, которые “нежизненны и никогда не
смогут обрести какую-нибудь самостоятельность”. Они якобы “никогда не имели
собственной истории… и лишь с момента достижения ими первой, самой низшей
ступени цивилизации уже подпали под чужеземную власть или лишь при помощи
чужеземного ярма были насильственно подняты на первую ступень цивилизации”. В
тевтонском задоре Энгельс утрачивает последние проблески интернационализма…:
“способные и энергичные” немцы и венгры являются не только символом прогресса и
революции, но также просветителями и носителями цивилизации для славян. Одной
из причин Дранг нах Остен и германизации славянских земель в работе “Революция
и контрреволюция в Германии” была названа необходимость ввозить из Германии
почти все элементы духовной культуры» (Нарочницкая, с. 160).
Так разговор, начатый с целью выяснения специфики русского
национального пути, заканчивается самой заурядной пропагандой расизма,
преподносимого в “научном фантике” исторического материализма. И на этом впору
было бы поставить точку, если бы сам исторический материализм как метод
познания не начал бы обнаруживать сегодня свою истинную природу онаученного
евроцентристского фольклора социал-дарвинистского толка.
Речь идёт о том, что «теория исторического материализма
возникла не как научное обобщение неких неопровержимых эмпирических фактов, а
как умозрительная философская конструкция, удовлетворившая некоторым
тенденциозным умонастроениям и запросам своего времени. Что это были за
умонастроения и запросы, показал сам оглушительный успех теории, узаконивший
именем науки все те формы “прогрессивного” человеческого поведения, которые уже
не считали себя связанными оглядкой на совесть, на нравственность, на
справедливость и вообще на “идеалы”, – для них достаточно стало опоры на
безрелигиозное знание, на формальное право, на революционную целесообразность и
вообще на “интересы”. Конкретно это выразил так наз. “основной вопрос
философии” (об отношении сознания к бытию), который раз и навсегда отказал
сфере духа (включающей в себя идеалы совести, справедливости и нравственности)
в праве считаться смыслообразующим стержнем жизни; он определил её как
исторически преходящую, обусловленную экономическими, классовыми и др. формами
общественных отношений систему ценностей, т.е. – как необязательное, вторичное,
относительное явление» (Путь Росии к социальному государству, с. 4-7).
Внешне-убедительную законченность историческому материализму
придала теория культурогенеза. Напомню вкратце, что это такое. Это теория,
объясняющая процесс возникновения на земле человеческой культуры: языковой
деятельности, поведенческой (этико-нормативной) деятельности и деятельности по
поддержанию и совершенствованию материальной культуры. Теорию культурогенеза “научно”
обосновала дарвиновская теория происхождения видов (слово “научно” поставлено в
кавычки потому, что сама теория Ч.Дарвина представляет собой, цитируя
Н.Я.Данилевского, «не только и не столько биологическое, сколько философское
учение, купол на здании механистического материализма». – Любищев, с.195). Суть
историко-материалистической теории культурогенеза – в том, что обезъяноподобные
предки человека – гоминиды – на определённом этапе своего развития, в процессе
орудийной деятельности, в процессе накопления практического опыта и
необходимости делиться им друг с другом выработали нечто, что выделило их из
царства животных, а именно: естественные языки, общественные институты и
материальную культуру. Сегодня имеется несколько модификаций этой теории, но все
они отличаются друг от друга частностями; общая же схема сохраняется
неприкосновенной...
Почему всё это делается, в общем-то понятно, – если учесть,
что господствующее сегодня материалистическое мировоззрение служит моральным
оправданием сложившегося в мире бессовестного и безнравственного глобального
порядка. Отказываться в этих условиях от материалистической парадигмы –
означает ставить всё здание этого порядка под угрозу нравственной ревизии. Как
и наоборот: пока в сознании миллионов сохраняет свою авторитетность
материалистическая парадигма – неуязвим и глобальный порядок, воплощённый в
основанных на ней предпосылочных установках, принципах и методиках обучения, в
программах и технологиях управления массовым сознанием, в огромном количестве
зомбирующих формул и языковых штампов, в поведенческих образцах и шаблонах.
Понятно и то, что выступать в таких условиях против
материалистической парадигмы означает фактически – ставить себя вне
обсуждаемости, вне легальной научной полемики, вне возможности быть услышанным.
Это особенно очевидно в связи с российскими условиями, где понятия “научный” и
“материалистический” стали синонимами, – потому что на протяжении многих
десятилетий советской истории сама возможность получения научной степени была
напрямую связана с “принесением клятвы
в верности материализму” (а именно так и нужно расценивать необходимость сдачи
входившего в “кандидатский минимум” экзамена по теории научного материализма).
Как следствие, мы имеем сегодня дело с феноменом куда более
проблемным, нежели пресловутый “совок”: с “экономическим человеком”, который
ещё совсем недавно «воспринимался как прозаический мещанский тип, “не
интересующийся политикой”. И только приблизившаяся перспектива завершения
процесса отчуждения всех ценностей и перевода их на язык обмена ускорила
саморазоблачение этого типа в качестве нового тоталитариста, по сравнению с
которым прежние тоталитарные типы выглядят приготовишками» (Панарин, с. 25).
Что остаётся делать в этой ситуации историкам-теоретикам,
исповедующим исторический материализм? Только одно: продолжать делать вид, что
“политика” их не касается, а интересует лишь “чистая наука”. Но поскольку
“чистая историческая наука” базируется в своих предпосылочных основаниях на
историко-материалистической теории культурогенеза, то историки-теоретики
оказываются в довольно-таки межеумочной ситуации. С одной стороны, они
бессознательно продолжают цепляться за теорию, в которую факты уже не
вписываются, а с другой – вынуждены считаться с фактами, для которых нет
адекватной им теории (как нет и понимания её необходимости). Не удивительно,
что историки-теоретики давно уже погрязли в эклектике, пытаясь совместить
несовместимое: новые факты и старую теорию. А историки, не претедующие на
звание “теоретиков”, попросту не знают и знать не желают о сложившейся в этой
области знания кризисной ситуации (хотя,
впрочем, есть и такие специалисты, которые и от звания “теоретиков” не
отказываются, и про кризисную ситуацию не желают знать. Но это уже не из той
области, где ищут истину, а из той, где про неё “знают” заранее).
Между тем эта кризисная ситуация показывает, в частности,
что человеческая культура как трансформация мифологического наследия
потенциально включает в себя, наряду с политическими, экономическими,
религиозными и др. мифами, и миф об “объективной исторической науке”, делящей
народы на “исторические” (“прогрессивные”) и “неисторические”
(“неприспособленные”). Соответственно, она показывает, что взгляд на
существование человеческой культуры во времени возможен не только с позиции
традиционно понимаемого “историзма”, но и с позиции объявленного “неисторичным”
традиционализма. А оба эти взгляда, будучи органически совмещены, создают
“фокусную” точку зрения на историю культуры как на “асимметричный диалог” между
“историческими” и “неисторическими” народами. “Асимметричный” потому, что
участники диалога рассматриваются здесь уже не как преследующие одни и те же
цели конкуренты, а как носители двух совершенно различных, но
взаимообусловленных функций.
Сам “диалог” (не путать с “обменом предложениями”) может при
этом пониматься по разному. Например, он может пониматься в духе П.Я.Чаадаева:
«…По отношению к Европе… мы публика, а там актёры, нам и принадлежит право
судить пьесу», – Тарасов, с.291). А может пониматься в свете представлений
А.Тойнби об истории как о модели отношений, строящихся по принципу
“вызов-ответ” (Тойнби, с. 113-132), где агрессивный “вызов” исходит на современном этапе от
западной цивилизации, а вынужденный “ответ” – от традиционального мира (Тойнби,
2003, с. 401). А может пониматься в духе теории М.М.Бахтина: как незавершимый
диалог мировоззрений – “последних позиций в отношении высших ценностей”
(Бахтин, с. 351-354).
Бахтинская концепция “диалога”, во многом интуитивная и до
сих пор плохо понимаемая, считается сегодня сферой компетенции лингвистов и
литературоведов, – хотя сам учёный настаивал на её самостоятельном и более широком значении (там же, с. 176,
294, 306-307, 326). И, действительно, М.М.Бахтин рассматривает “диалог” как
некую универсальную модель, инвариантную структуру, приложимую абсолютно ко
всем уровням культуры.
На практике это означает, что о структуре “диалога” одного
уровня допустимо судить по структуре другого, – в зависимости от того, какая
структура на сегодняшний день изучена лучше. Например: о структуре “диалога
культур” можно судить по структуре “мысленного диалога”, – потому что последняя поддаётся интерпретации
на языке асимметричного диалога между левым и правым полушариями головного
мозга, где левое полушарие выступает в роли активного (доминантного), а правое
– в роли кажущегося пассивным (“спящим”).
Аналогия с функциональной асимметрией мозга особенно
интересна тем, что даже в самих научных исследованиях правополушарной функции
наблюдается их бессознательная “дискриминация”
исследователями-левополушарниками («…от правого полушария требуют выдачи
информации в её левополушарной форме» (Розенфельд, с. 100; ср.
евроцентристскими критериями “цивилизованности” и “демократичности”). Главное
же – аналогия с функциональной асимметрией мозга особенно рельефно высвечивает
значение пассивной, “спящей” стороны диалогического процесса как наделённой
своей собственной, самостоятельной функцией.
В переводе на язык истории культуры модель асимметричного
диалога можно понять как работающую в режиме отношений между, условно говоря,
“лево-” и “правополушарными” участниками межцивилизационного взаимодействия. А
это уже даёт возможность перевести разговор об отношениях между Западом и
Востоком (и, в частности, между Европой и Россией) из субъективно-оценочной
плоскости (“хорошие” – “плохие”, “прогрессивные” – “неприспособленные”) в
область эмпирических наблюдений и обобщений. Несомненно, например, что лишь
благодаря своему “левополушарному” эгоцентризму Запад смог сыграть в мире свою
уникальную всепланетарную роль. «Уже само по себе стремление “свободно творить
в мире, исходя из субъективного самосознания”, – беря таким образом на себя всю
полноту ответственности, – являет подлинно героическую суть Запада. С этой
точки зрения Запад в самом деле не имеет себе равных, и его последовательное
овладение всей планетой, – до самых дальних континентов и даже затерянных в
мировом океане островков, – одно из ярчайших выражений человеческого героизма
вообще. Необходимо только сознавать, что понятие “героическое”, которое
безоговорочно покоряет души юношей, вовсе не сводится к “положительному”
содержанию и отнюдь не совпадает с критериями нравственности. Для “объектов”
героического деяния оно вполне может предстать как нечто крайне негативное»
(Кожинов, с. 46).
Так же несомненно, что лишь из-за неосознаваемости своей
“правополушарной” специфики Россия терпит постоянные неудачи в подражательстве
“прогрессивному” Западу, чьи институты на российской почве с фатальной
неизбежностью превращаются в свою противоположность. Совершенно неслучайно,
например, представительная власть занимается в России не ограничением, как на
Западе, а укреплением власти (см. у В.О.Ключевского: «народное
представительство возникло у нас не для ограничения власти, а чтобы найти и
укрепить власть: в этом его отличие от западноевропейского представительства»,
– Ключевский, Ш, с. 198, 189). Или: совершенно неслучайно, что крепостное право
появилось в России именно тогда, когда она стала усиленно подражать Европе
(Коялович, с. 360-361). Или: совершенно неслучайно, что захват колоний на
западной почве всегда приводил к их ограблению в пользу метрополий, а на
российской – к обратному результату.
Концепция асимметричного диалога культур, учитывающая
особенности “разнополушарных” типов ментальности, объясняет, почему западная и
российская оценки всего того, что происходит в мире, постоянно не совпадают, и
почему российская сторона при вынесении таких оценок всегда самокритична
(иногда до глупости), в отличие от принципиально не самокритичной западной
стороны (см., в частности: Кожинов, с.
28-39). Эта концепция объясняет, с одной стороны, в чём смысл «идолопоклонства
людей Запада перед всем, что есть форма, формула и политический механизм»
(Тютчев, с. 286), а с другой – в чём смысл неприятия Россий этого западного
качества (неприятия, списываемого то на “русское разгильдяйство”, то на
“русское правовое бескультурье” и т.п.).
И, разумеется, концепция асимметричного диалога культур объясняет,
почему на Западе лежит постоянная функция “придумывания теорий
общественно-политического устройства”, а на России – столь же постоянная
функция “совестного суда в отношении этих теорий” (в полном соответствии с
прогнозом П.Я.Чаадаева [см. его «Апологию сумасшедшего»], а также в полном
соответствии с функциональной асимметрией головного мозга [см. «Труды по
знаковым системам», №16, с. 3-102; № 19, с. 70-82]).
Реально модель истории культуры как асимметричного диалога
между “разнополушарными” цивилизационными субъектами можно представить себе
работающей следующим образом. Пробуждается, например, “правополушарная”
протороссийская цивилизация для той исторической жизни, в начале которой её
застают наши летописи, и как бы говорит: «Ну, что вы тут называете главным
признаком приобщённости к мировой культуре? Вхождение в христианскую
цивилизацию? Следование принципу “возлюби ближнего своего как самого себя”?
Смотрите, как это понимаю я». – И высылает в мир преподобных Петра (Волынца),
Алексия, Сергия Радонежского, Иосифа Волоцкого, Макария и др., выстраивает (на
уровне возможностей своего времени и места) православное “софийное” царство –
Святую Русь. А в ответ слышит: «Не так, не так, неправильно! Не “в мир” надо, а
“от мира”! Схизматики! Язычники!». И отвечает: «Ну, тогда как хотите; а мне с
вами не интересно». И засыпает, – чтобы пробудиться в конце XVII века.
Спрашивает: «Что тут у вас нынче считается критерием цивилизованности и
прогрессивности? Образование? Торговля? Промышленность? Судостроение? Вот как
это надо делать». – И высылает в мир Петра I, который определяет
геополитический расклад в регионе на два столетия вперёд и предуготовляет
расцвет русской культуры XIX столетия. А в ответ слышит “левополушарное”:
«Варварство, едва прикрытое внешним лоском европейской образованности! Тюрьма
народов! Жандарм Европы!» И думает про себя: «Трудно с ними. Им про Фому, а они
про Ерёму. Нет, это всё не то, ради чего стоит суетиться». И засыпает. Потом
просыпается снова: «Ну, чего вы тут опять разгалделись? Классовая борьба,
говорите? Диктатура пролетариата? Материя первична, а сознание вторично?
Давайте смотреть, чего стоят ваши теории». И высылает в мир Ленина со Сталиным,
строит индустриальную державу, побеждает в тяжелейшей войне, первой выходит в
космос, влияет самим фактом своего существования на социальное положение трудящихся
всего мира. А в ответ снова слышит недовольное: «Тоталитаризм! 37-й год!
ГУЛАГ!» И снова думает про себя:
«Странные какие-то люди. Не интересует их ни суть, ни истинные причины
происходящего; подавай им лишь показушное соответствие букве ими же придуманного.
Нет, видно и это по большому счёту не то, ради чего стоит ломаться». И снова
засыпает, – чтобы снова пробудиться на очередной вызов “до тоски
левополушарной” Западной цивилизации: «Демократия, говорите? Права человека и
тому подобное? Что ж, давайте поиграем и в эту игру (хотя давно уже сомневаюсь
в вашей честности как игроков). Так и быть, объясню вам, что означает понятие
“демократии” на языке сущностных
“смыслов”, а не формальных “значений”».
«Вот оно – небывалое, несущее в себе глубоко драматический,
даже трагедийный смысл, своеобразие русской культуры… Она не раз умирает, но
умирает, чтобы воскреснуть и, значит, (об этом также не следует забывать!),
явиться в новорожденном обаянии…» (Кожинов, с. 24). И далее – уже в связи с
темой “обломовщины”: «Никакая “положительная” деятельность в России не может
выдержать критики Обломова: его покой таит в себе запрос на высшую ценность, на
такую деятельность, из-за которой стоило бы лишиться покоя… Иначе и не может
быть в стране, где всякая деятельность, направленная на улучшение своего
существования, сопровождается чувством неправоты, и только деятельность, в
которой личное совершенно сливается с делом для других, может быть
противопоставлена обломовскому покою (несравненная по своей точности и глубине
мысль о русском менталитете! – В.К.). В
романе есть только чисто внешнее касание огромного русского факта, и потому
только роман стал знаменит» (там же, с. 111-112)
Этот огромный русский факт угадал – применительно к себе,
но, в сущности, и ко всему своему народу – А.С.Пушкин:
«Пока не требует поэта
К священной жертве
Аполлон,
В заботы суетного
света
Он малодушно погружён;
Молчит его святая
лира;
Душа вкушает хладный
сон,
И меж детей ничтожных
мира,
Быть может, всех
ничтожней он…».
“Всех ничтожней” – это, применительно к народу, не
поэтическое преувеличение и не приговор, а расплата за непонимание собственной
духовной специфики (отражённой, между прочим, в китайском названии России: “Э
го” – “государство неожиданностей”. – Гусев, с. 187). Расплата закономерная:
ведь такая специфика не объяснима средствами примитивной “теории прогресса”;
она вписана в какие-то ещё не познанные нами метаисторические процессы
воспроизведения “программных” мифологем, включая сюда и фундаментальнейшую
мифологему “сна”.
Отсылкой к славянскому варианту этой мифологемы и закончим
наш разбор «Сказки о мёртвой царевне и о семи богатырях». Тем более, что данную
мифологему можно предложить в качестве “домашнего задания” – как тест на
усвоенность прочитанного.
Во второй половине XIX в. М.Драгоманов записал в Винницком
уезде Подольской губернии предание, восходящее сюжетно к космогоническому
дуальному мифу, где первоначальная близнечная пара персонажей-демиургов
переосмыслена соответственно как Бог и Сатанаил. В предании описывается типичный
космогонический мотив сотворения земли путём ныряния в первозданные воды и
доставания земли со дна (см. аналоги в труде: Золотарёв, с. 220, 263-274).
Сначала Сатанаил ныряет без Божьего благословения, но терпит неудачу; потом,
получив благословение, достаёт землю со дна и отдаёт Богу, но часть земли
утаивает во рту. Бог благословляет землю, она растёт, растут и её остатки во
рту Сатанаила. Он выплёвывает их, отчего на ровной до того земле появляются
горы. «Затем Господь говорит Сатанаилу: “Осталось только освятить землю, а там
пускай она себе сама растёт. Но пока поспим”. “Хорошо”, – сказал Сатанаил. И
легли они спать. Господь спит, а Сатанаил задумал утопить Бога, чтоб землю
забрать себе. Вот поднял его и бежит до моря. Сперва на полдень бежит и бежит,
а моря нет; вдарился на полночь – и там не видать. Порывался на все четыре
части света – нигде нет моря, – известно, земля уже так разрослась, что в самое
небо упёрла краями, так где ж там быть морю! – Видит он, что ничего не выходит,
отнёс Бога на прежнее место, да и сам около него лёг. Полежал немного и будит
Бога: “Вставай землю святить!” А Бог ему и говорит: “Не журысь, Сатанаиле!
Земля уже освящена: освятил я её сей ночью на все четыре стороны!” (Драгоманов,
с. 89-91).
Как это похоже на то, что обсуждалось в кругу А.С.Пушкина.
«Я спросила, почему Пушкин заставляет своего Мефистофеля говорить, что ему
необходимо постоянно быть в действии, так что, когда Фауст хочет его прогнать,
он должен дать ему какое-нибудь дело. Вяземский отвечал мне: “Потому что
Лукавый очень деятелен, чтобы не говорили о том, что лень есть мать пороков.
Может быть, это и справедливо относительно людей, но относительно Сатаны
совершенно напротив. Если б Сатана оставался в бездействии, то не было бы и
Сатаны…”» (Смирнова-Россет, с.249).
Прав И.С.Аксаков: «Премудрость Божия в глупости совершается»
(Тютчева, с. 280).
ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Бахтин М.М. Собрание сочинений в 7 томах. Т. 5. М. 1997.
Гусев Ю. О чайна-таунах и китайской иммиграции // Молодая
гвардия, 2006, № 5-6.
Драгоманов М. Малорусские народные предания и рассказы.
Киев. 1876.
Золотарёв А.М. Родовой строй и первобытная мифология. М.
1964.
История дипломатии. Т. I. М. 1941.
Кожинов В.В. История Руси и Русского Слова. Современный
взгляд. М. 1997.
Кожинов В.В. Победы и беды России. М. 2000.
Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М. 1993.
Любищев А.А. Проблемы формы, систематики и эволюции
организмов. М. 1982.
Нарочницкая Н.А.
Россия и русские в мировой истории. М. 2003.
Панарин А. Народ без элиты. М. 2006.
Розенфельд Ю.Вс. “Молчаливый” обитатель правой части мозга:
особенности правополушарной специализации психических функций // Текст и
культура. Труды по знаковым системам, XVI.
Тарту. 1983.
Смирнова-Россет А.О. Записки. М. 2003.
Тарасов Б. Чаадаев. М. 1990.
Тойнби А. Дж. Постижение истории. М. 2002.
Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории. М. 2003.
Труды по знаковым системам. Тарту. 1983, № 16; 1986, № 19.
Тютчев Ф.И. – Русская звезда. Стихи, статьи, письма. М.
1993.
Тютчева А.Ф. Воспоминания. М. 2002.
Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983.
Шиманов Г. Оккупация и геноцид русских в императорской
России, или что мы знаем о самодержавии // ж. «Молодая гвардия». М. 1994. № 1.
Путь России к социальному государству. Под ред. Чигирева В.А.
СПб., 2006.
(Сергей Горюнков. «Мертвая царевна и спящий народ», СПб.,
2006)
Комментариев нет:
Отправить комментарий